"Дай списать, фашистка"

Светлана Хустик
Опубликовано на сайте "Сибирь.Реалии" 21 декабря 2017 года

Полина и Александр Бауэр в молодости

В начале Великой отечественной войны в стране произошла одна из самых массовых депортаций немцев Поволжья. Около 3 миллионов человек выселили за Урал. Только в Красноярский край за 1941-1943 годы было депортировано 77 тысяч немцев. Александру и Полине Бауэр особенно не повезло – они попали на север края, где выжить удалось немногим.

"О спецконтенгенте просто забыли"

В 1941 году в лютый мороз на стоянке Агапитово полуострова Таймыр в Красноярском крае выгрузили 500 депортированных немцев, финнов и латышей. Долгое время считалось, что все они погибли. Поселение Агапитово расположено в самой глубине полуострова Таймыр, это самая последняя стоянка. До ближайших населенных пунктов оттуда очень далеко, просить помощи не у кого. Председатель красноярского краевого общества "Мемориал" Алексей Бабий долгое время был уверен, что в 1941 году в Агапитово никто из депортированных не выжил.

– Но однажды ко мне обратилась женщина по имени Полина Бауэр, – рассказывает Алексей Бабий. – Она разыскивала информацию о своем отце, который в 1941 году был депортирован с Поволжья вместе с семьей. На пересыльном пункте в Красноярске его не посадили на пароход, как жену и детей, а отправили работать на лесоповал. Полине на тот момент было всего 3 годика, папу она так больше и не увидела. Я спросил, куда именно отправили Полину с матерью. Она ответила: "В Агапитово". Я сказал: "Не может быть! Ведь там никто не выжил".

– Практически никто, из 500 человек от силы 70, – рассказывает Полина Бауэр, – и вот мы с мужем среди них - выживших. Ему тогда было 7 лет. Там мы друг друга не знали, конечно. Встретились и поженились позже, в Игарке, куда вывезли тех, кто дожил. Вот так нас судьба закрутила.

В рассказ Полины Бауэр было сложно поверить. В архивах красноярского "Мемориала" есть дневник латышки Руты Янкович, которая в 1941 году вместе с матерью и братом была депортирована в поселок Усть-Хантайка Дудинского района. Вот, что она писала в своем дневнике: "Из Игарки вернулись три финна и рассказали жуткую историю о том, как "вдоль правого берега Енисея на стоянке Агапитово мы увидели палаточный городок, где лежали примёрзшие к жердям и подстилке люди, в основном, женщины, дети и меньше – старики. В палатках не было ни печек, ни дров, кругом трупы".

Финны рассказали, что им все-таки удалось найти "живого скелета", от которого они узнали, что в Агапитово перед самым ледоставом, по Енисею на пароходе было доставлено порядка 500 человек, в основном, немцев из Поволжья и Прибалтики. Этим людям дали только палатки. "Мы добрались до Игарки и об увиденном сообщили в спецкомендатуру НКВД. Мы поняли из разговора, что спецконтингент, доставленный в Агапитово, властью был просто "забыт". Через четыре месяца на обратном пути ни одной живой души в Агапитово мы не встретили", – вспоминали финны, о которых написала в своем дневнике Рута Янкович.

Бывшие немцы Поволжья Александр и Полина Бауэр чудом выжили в том палаточном городке.

​"С собой ничего не берите, это ненадолго"

Александр Бауэр вспоминает, как в 1941 году всю их семью поволжских немцев – 10 человек – выгнали из дома, посадили на телегу и повезли на станцию.

– Сказали: "Ничего с собой не берите, там всё дадут, это ненадолго, пока не закончится война", – вспоминает Александр Бауэр. – Мы налегке и вышли из дома. На станции нас погрузили в товарняк, где перевозили скот. Поезд двинулся южной веткой, через Алма-Ату, в Красноярск. Пока доехали, настали холода, навигация закончилась, и людей расселили по деревням. Летом следующего года собрали на речном вокзале и погрузили на теплоход "Иосиф Сталин".

По словам Александра, людям не сообщили, куда их везут. Было известно только, что теплоход двинулся на север. Судно было забито под завязку, это особо отложилось в памяти тогда еще 7-летнего мальчика. Семья Бауэр лежала внизу около трапа. Временами теплоход останавливался и выгружал людей.

– Примерно через полторы недели, 15 сентября, подошла наша очередь. Был тихий, ясный, солнечный день. Мы вышли на берег и опешили. Кругом ни души. Охотничья избушка, где жил рыбак по фамилии Агапитов, и склад со снастями. Потому поселение так и прозвали – Агапитово, – рассказывает Александр Бауэр. – Выгрузили несколько сотен человек, кинули им несколько мешков с крупой и мукой. Ни теплых вещей, ни других продуктов, ни посуды не было. На следующий день начался прилив, и мешки намокли. Мужики бросились рыть землянки, но земля-то мерзлая, лопата заходила лишь на полметра – растапливали кострами. Где-то метров 5 прорыли вглубь и длиной метров 100 траншею. Это и был первый наш дом. Внутри поставили большие бочки и трубы сделали наружу, их топили, чтобы согреться. Электричества не было, только лучинки.

Немцы на Таймыре

​– Если продуктов вам не оставили, что же вы ели?

– Варили баланду из застывшей муки. Коренья, ягоды собирали. Но умирать люди начали почти сразу же – сначала от цинги, потом просто от голода. Из нашей семьи к 1945 году остался только я и мама. Три тётки разом отравились ядовитым растением, похожим на морковь. Пошли на берег озера, выкопали и наелись, их там и нашли мертвыми. Остальные уходили постепенно, пухли от голода. Помню, как умер дядя. Позвал бабушку: "Мама, идите сюда". Она: "Сейчас, сынок". Подошла, а он лежал уже недвижимый. И вот это слово "сейчас" до сих пор у меня звенит в голове. Мама все время говорила потом: "Никогда не говорите "сейчас". Если вас зовут, идите сразу. Я до сих пор, когда меня кто-то в семье зовет, все бросаю и иду. Мертвых не хоронили, вытаскивали из землянок, вырывали небольшую яму: один слой мертвецов, затем слой веток, другой слой... Потом приходили росомаха или песец и растаскивали трупы по частям.

– Как же вам удалось выжить?

– Меня спасло то, что я приглянулся местному охотнику Агапитову. И на второй год нашей жизни в тех местах, он научил меня ловить зайцев и куропаток, их там было не счесть. А под весну появлялись снегири. Это прелесть, один сплошной жир. Так я хоть как-то кормил маму и себя. Позже научились запаривать еловые ветки, от цинги это реально спасало.

– Сколько лет вы прожили в Агапитово? Как там складывалась ваша жизнь до реабилитации?

– На третий год в Агапитово нам прислали учительницу и организовали школу. Она молоденькая русская, а мы-то – немцы, латыши, эстонцы, по-русски ничего не понимали. Собрала она нас в первый раз, написала на доске буквы, начала что-то объяснять. А мы молчим. Она догадалась, что мы ничего не понимаем, и как заплачет. Мы в ответ тоже заревели. Так никакого урока и не получилось. На второй день она стала писать буквы: а, о, у - и петь их. Мы подхватили. Так и выучила нас до четвертого класса. После этого в 1948 году меня отправили в Игарку, в интернат. А мама пробыла в Агапитово до 1956 года, пока нас не реабилитировали.

Немцы на Таймыре

В Игарке за зданием, где мы учились, находилась комендатура, раз в месяц нам надо было отмечаться. И каждый раз нас встречали словами: "Ну что, фашисты, пришли". "Потерпите, дети, – успокаивали нас воспитатели, – скоро всё изменится".

Но и после реабилитации к нам ужасно относились. В 18 лет я пришел в военкомат, уже работал, меня на работе уважали. Хотел служить пойти, а мне говорят: "Тебе не положено, ты враг народа".

Позже меня снова вызвали в военкомат и сообщили, что теперь я уже не враг, и пора отдать долг Родине. И меня отправили служить на Чукотку. Прямо насмешка какая-то: опять на север.

"Плевали в котелок"

Полина Бауэр о тех трагических событиях знает больше по воспоминаниям родных, ведь на момент ссылки ей было всего 3 года.

Полина Бауэр в молодости

– Мы жили в Красноармейске (раньше он назывался Бальцер, по-немецки). Летом 1941 года нашу семью ­– маму, папу, бабушку, дедушку, дядю, меня и годовалую сестренку посадили на поезд и повезли в Сибирь. Мама была беременна третьим. Нам тоже сказали, что везут ненадолго. С собой у нас было только то, что на себе надето, легкое, лето же было. Помню, что мама полы даже помыла в доме и цветы побрызгала, все чистенько оставила. Ехали в товарняке, спали на полу, очень долго, это я сама запомнила. Кушать было особо нечего, на стоянках папа бегал и что-то доставал. Помню, в Алма-Ате вышел и принес нам красных запашистых яблок. На стоянках двери вагонов открывались и мы – дети сидели там как воробушки, свесив ноги.​

​– Что вы помните о жизни в Сибири?

– В Красноярском крае нас распределили в село Хайдак на подселение к местным – там жили эстонцы. Папу отправили на лесоповал. У дяди и дедушки был открытый туберкулез, поэтому их не взяли. В Хайдаке мы прожили всю зиму. Языка их не знали, они нашего тоже, изъяснялись, как могли. Относились они к нам хорошо. Подоят корову и кричат мне: "Туду руто пимо стако". Я понимала и неслась, чтобы налили молока. 25 апреля мама родила мальчика, очень крупного, 6 кг, хотя сама такая маленькая была.

Мать Полины до ссылки в Сибирь

Потом по Енисею маму с тремя маленькими детьми отправили в Агапитово, где жизнь была серая, голодная. Три года мы, дети, просидели в землянке на нарах, ни разу не поднявшись наверх. Морозы стояли страшные, а носить нам было нечего. В землянке только малюсенькое окошечко было, в него мы смотрели на небо. Каждый день мама, слабая после родов, уходила валить лес, с нами оставалась бабушка. Братик умер почти сразу же, кормить маме его было нечем. Через некоторое время я вся покрылась чирьями, живого места на мне не было, шрамы от них остались до сих пор. Все дети были во вшах, мы даже не представляли, что значит мыться.

– Как удалось выжить вам с сестрой выжить?

– Через два года нас перевезли из Агапитово в Носовую – поселение, в котором были нормальные дома. Мы жили в бане. И раз в неделю, в субботу, когда хозяевам нужно было помыться,выходили на улицу, а после возвращались в сырое совсем помещение. Там нам было уже хорошо, у людей была картошка. Мама ходила и собирала очистки, а потом пекла их на печи. И такие они вкусные были. А дальше спас случай. Дедушка был мастером по выделке кожи. И на третий год всю нашу семью забрали в Игарку – туда привозили скот для выделки. Только благодаря этому мама, сестра, дедушка и я остались живы.

Немцы на Таймыре

​– Как к вам относились местные жители?

– Местные нас не любили и называли фашистами. Бабушка на улице в котелке варила тюрю и разливала нам по консервным банкам – посуды не было, горячо, сразу не возьмешь. А русские ребятишки бегали вокруг и плевали в котелок. Что нам было делать – не выливать же, мы это ели. В Игарке я из-за чирьев еще год в школу не могла пойти, они кровоточили и одежда к коже прилипала. А когда поджили и пошла, тоже приятного мало было. Помню, сижу, а за мной мальчишка весь урок тыкает и тыкает меня в спину острием пера, а я пожаловаться боюсь. Никем мы были для местных. Училась я неплохо, и мне все кричали: "Дай списать, фашистка!" Чуть постарше стала, у меня одно в голове: никогда за русского замуж не пойду. Ведь у нас многие, перепуганные, выходили, чтобы поменять фамилию. А у меня такой характер: думала, какая есть, оскорбленная и униженная, такой и останусь на всю жизнь.

– Как вы познакомились с будущим мужем?

– Наше знакомство – чистая случайность. В 1964 году встретились на свадьбе у знакомых. Он только меня увидел и сказал, что я его будущая жена. Я, конечно, возмутилась, но мы стали общаться. Так и выяснили, что у нас общее прошлое. Больше друг без друга уже не смогли.

​– Были ли мысли вернуться на родину после реабилитации?

– Когда же наши дочки родились, мы хотели поехать домой, даже документы подавали. Но нас не пустили: несмотря на реабилитацию, возвращаться на историческую родину нам было нельзя. В любой другой регион, но только не домой. Позже, когда открыли границы, многие наши начали уезжать в Германию. Мы тоже думали об этом, но я родилась в России, столько здесь пережила, это моя историческая родина. Да, мы здесь "фашисты", но и там мы были бы чужими. Поэтому решили остаться.

Александр и Полина Бауэр с дочерьми

– Вы получили хоть какую-то компенсацию от государства после реабилитации?

– Мой дядя уже в 70-х годах долго хлопотал, и ему выдали 10 000 рублей, так как дом был записан на него. Он поделил эти деньги между членами семьи, которые на тот момент остались в живых. Но это были сущие копейки.

После реабилитации Полина Эмануиловна всю жизнь проработала бухгалтером на Игарском лесокомбинате, а Александр Яковлевич был там же слесарем, токарем и начальником цеха, а позже – директором электростанции в Игарке. В 1995 году они ушли на пенсию и в этот же день улетели из Игарки в Красноярск к дочерям, поселились там насовсем. Сейчас Полине Бауэр – 79 лет, Александру Бауэру – 83 года. Они живут в двухкомнатной квартире в Красноярске, ухаживают за дачей – выращивают овощи. У них две дочери и четверо внуков.

Александр и Полина Бауэр в 2017 году

– Вы всю жизнь прожили в Сибири, как вы считаете, вы, наконец, стали здесь своими?

– Нет, так и не стали. Национальная вражда, которую мы ощущали тогда, есть и сейчас. Буквально недавно с соседкой по даче поспорили, а она мне: "Не нравится, езжайте в Германию". Здесь, в Сибири, мне еще очень долго снился родной дом. Нет, я не хотела в него вернуться, но во сне постоянно видела. И в 1974 году мы с мужем решили поехать ко мне на родину. Адрес, Фабричная-35, я помнила наизусть. Поспрашивали у прохожих, подошли, увидела домишко, я будто только вчера из него вышла. Длинная летняя кухня во дворе, печь посреди комнаты – еще дедушка мой ставил, все также осталось. Муж сфотографировал меня на память на фоне дома, и в этот же день мы уехали. Больше он мне никогда не снился.

Дом в городе Бальцер, из которого депортировали Полину

Вообще, по сей день мы здесь, в Сибири, чужие. Это не кончится, наверное, пока мы все не ляжем в могилы. Может быть, нашим детям будет легче, они-то уже поменяли фамилии на русские.

А.Л.Ж.И.Р. Как жил лагерь для жен «изменников родины»

Елена Шмараева
Опубликовано на сайте Медиазона 29 июля 2016 года

Мамы с колясками в селе Малиновка
Целиноградской области Казахстана, 1970-е годы.
Фото: Юрий Куйдин / РИА Новости / Архив

Елена Шмараева рассказывает об Акмолинском лагере жен изменников родины или, как называли его сами заключенные, АЛЖИРе — зоне посреди казахской степи, где отбывали свои сроки вдовы «изменников родины», расстрелянных в 1937 году.

Рахиль Мессерер — в семье ее звали Ра — родилась в 1902 году в Вильно (современный Вильнюс), а в двухлетнем возрасте с родителями переехала в Москву. Рахиль была старшей дочерью в большой еврейской семье: у нее было десять младших братьев и сестер. Трое связали жизнь с большой сценой: сама Рахиль стала актрисой немого кино, ее младший брат Асаф (Ра звала его Осей) и сестра Суламифь (для домашних — Мита) — артистами балета.

Еще студенткой ВГИКа Рахиль Мессерер вышла замуж за Михаила Плисецкого — брата своего однокурсника. Плисецкий был далек от кино и работал в угольной промышленности. В 1925 году у пары родилась дочь Майя — будущая прославленная балерина, прима Большого театра, легенда русского балета.

Когда Майе было семь лет, а ее младшему брату Александру — несколько месяцев, семья переехала на остров Шпицберген, где Михаил Плисецкий был консулом СССР и управляющим рудниками «Арктикуголь». Рахиль работала на острове телефонисткой, помогала мужу и устраивала для участников экспедиции на остров самодеятельные спектакли, в которых играла школьница Майя Плисецкая. В Москву семья вернулась триумфально: Михаила Плисецкого наградили орденами, автомобилем и квартирой в столице. 30 апреля 1937 года его увели из этой квартиры навсегда.
Двоюродный брат Майи Плисецкой Азарий Мессерер в 2009 году писал, что семья через много лет получила доступ к архивам и прочла уголовное дело Плисецкого: «Из пожелтевших страниц было предельно ясно, какой повод придумали следователи, чтобы расправиться с мужем Рахили. Верный своему принципу помогать друзьям в трудные минуты, он взял на работу на Шпицберген Р.В. Пикеля, когда тот уже был в опале за близость к Зиновьеву. В 1936 году Пикель выступил с "признаниями" на знаменитом публичном судилище Зиновьева, Каменева и других. В частности, он признавал свое "участие в покушении на жизнь Сталина". После расстрела Пикеля НКВД стал арестовывать всех, кто был связан с ним. Михаил Плисецкий долго отвергал чудовищные обвинения, но в середине июля неожиданно подписал признание».

В середине июля — 13-го числа — у Михаила Плисецкого родился третий ребенок, сын Азарий. Рахиль Мессерер-Плисецкая позже вспоминала, что после возвращения из роддома ей звонили с Лубянки и требовали сообщить, кто родился — дочь или сын, после чего повесили трубку. Она полагала, что именно так от мужа смогли добиться признательных показаний. 8 января 1938 года Плисецкого приговорили к расстрелу за шпионаж и вредительство и в тот же день убили. Через два месяца пришли за Рахилью. Ее увезли в Бутырскую тюрьму вместе с грудным ребенком.

Рахиль Мессерер с детьми Майей и Александром

Члены семей изменников родины

Оперативный приказ НКВД №00486 «О репрессировании жен и размещении детей осужденных "изменников Родины"» был подписан Николаем Ежовым 15 августа 1937 года. Нарком внутренних дел СССР требовал немедленно арестовывать жен и бывших жен осужденных за шпионаж, «изменников родины» и членов правотроцкистских организаций. На каждую семью «изменника родины» составлялась подробная карточка с поименным списком родственников-иждивенцев (жен, детей, престарелых родителей и других). Отдельно писались характеристики на детей старше 15 лет — они признавались «социально опасными и способными к антисоветским действиям».
Жен предписывалось арестовать всех, за исключением беременных, преклонного возраста и «тяжело и заразно больных» — им выдавалась подписка о невыезде. «Мероприятия в отношении родителей и других родственников» определяли главы республиканских, краевых или областных органов НКВД. Казахский историк Анфиса Кукушкина пишет в книге «Акмолинский лагерь жен "изменников родины": история и судьбы»: «Совершенно неверно отождествлять категорию "ЧСИР" только с женами "изменников родины", так как она шире и включает также матерей, сестер, дочерей».

На руинах ГУЛАГа

Дмитрий Волчек
Опубликовано на сайте Радио "Свобода" 21 июля 2016 года

Ему было 14 лет, когда в его дом пришли сотрудники НКВД, и этот день изменил всю его жизнь

Он был подростком из интеллигентной европейской семьи, увлекался приключенческими романами, не интересовался политикой, ничего не знал о Советском Союзе и не говорил по-русски. Но Россия сыграла в его судьбе роковую роль.

Анатолис Смилингис родился в 1927 году в независимой Литве, в городе Плунге, в семье учителей. В 1940 году его страна была, по договоренности между Гитлером и Сталиным, оккупирована советскими войсками. В июне 1941 года вместе с тысячами других литовцев семью Смилингисов депортировали. Отец вскоре погиб в лагере под Красноярском. Мать 14-летнего Анатолиса и его младшей сестры Риты вместе с детьми оказалась в Коми АССР. Их называли спецпереселенцами, но на самом деле они были такими же узниками, как и обычные заключенные ГУЛАГа. Они и оказались на территории огромного ликвидированного в 1940 году лагеря – Локчимлага, в спецпоселке "Второй участок".

Вскоре арестовали мать – за то, что взяла на конюшне пригоршню овса для своих умирающих от голода детей. Она тоже погибла в лагере. А дети выжили. Рите удалось вернуться в Литву, Анатолис до сих пор живет там, куда его семью отправили по плану, разработанному Лаврентием Берия, – в Республике Коми, поселке Корткерос. Он, как и его родители, стал учителем и решил не возвращаться на родину. 88-летний Анатолис Смилингис изучает историю Локчимлага – загадочного лагеря, который существовал всего два года, разыскивает кладбища заключенных и устанавливает мемориальные кресты.

Разговор с Анатолисом Смилингисом был записан, когда исполнилось 75 лет со дня депортации сотен тысяч жителей оккупированных советской армией территорий Эстонии, Латвии, Литвы, Белоруссии, Украины и Молдавии.

– Вы помните день ареста?
​​

Анатолис Смилингис с родителями и
сестрой, 1939

– Пришли двое военных и двое гражданских. Сказали: отец, мать, сестра, я, вся наша семья, четыре человека – подлежат вывозу, переселению в другие края. Отец и мать были дома, мать сразу расплакалась. Я по-русски не понимал, а мама и отец хорошо знали русский язык. Мать в годы Первой мировой войны работала в Красном Кресте в России. Собрали нас сразу. Недалеко была железнодорожная станция, оцепление. Посадили в скотские вагоны. Отца сразу отделили в другой вагон. Больше его я не видел.

– Кто-то донес или хватали случайных людей?

– Потом уже в Литве мне называли фамилии людей, которые сказали, что наш отец – враг народа. Их давно нет в живых. Видимо, заранее кандидатуры подбирались, и 14 июня 1941 года был первый массовый вывоз семей. До этого вывозили военных, а здесь уже гражданское население.

– И через несколько дней Германия напала на Советский Союз…

– О том, что началась война, мы узнали, когда наш эшелон стоял в Минске. Куда везут – не говорили. Везли долго, до Котласа. Там пересадили на баржи – меня, мать и сестренку.

– Как вы все это воспринимали?

– Я начитался Джека Лондона, Майн Рида, было интересно даже, куда везут. Такое было приключенческое настроение.

– А что думали о Советском Союзе?

Семья Смилингисов в год захвата Литвы советскими
войсками, 1940

– Я по-русски не знал ни одного слова. Отец и мать все понимали; я часто слышал разговоры, что будет война. Германия уже оккупировала Клайпеду, приезжал оттуда брат отца, предлагал переехать в Германию, при мне был разговор: давайте, я вас вывезу. Отец отказался уехать. Они с матерью разговаривали: где лучше – в Германии или в России? Отец говорил, что если придут немцы, в Германии будет лучше, чем в России. Когда советские войска вошли в 1940 году по пакту Молотова – Риббентропа, конечно, в семье относились к этому отрицательно, но я не обращал внимания: 14 лет, был пацан.

– Большой был эшелон?

– Очень большой. Когда мы приехали, женщины-литовки говорили, что после нас был другой эшелон, его не успели отправить, и НКВД всех расстрелял. Я много занимался историей репрессий, но не нашел таких данных.

– Боялись, что немцы его захватят, и уничтожили всех?

– Да. Потому что в тюрьмах в Литве уничтожали всех подряд заключенных перед приходом немцев – это правда. Но про эшелон, который после нас был, я ничего не нашел.
​​
– Много было детей в вашем эшелоне?

– В нашем вагоне было, наверное, семей 15-20, все семьи вывозили с детьми, без детей я не помню. Мы попали в пустующие бараки ликвидированного Локчимлага, нас завезли на заготовку леса.

– Ваш отец попал в другой лагерь?

– Его отправили в Красноярский лагерь, там в декабре 1941 года он умер. Я не знаю, где могила отца. Есть подозрения, что его расстреляли. Хотя списки всех репрессированных литовцев опубликованы, и среди расстрелянных его имени нет.

– В воспоминаниях Раценаса Римвидаса говорится, что вашу мать арестовали за то, что она сорвала несколько колосков на ржаном поле.

– Не на поле. Из конюшни она принесла нам пару горстей овса, которым лошадей подкармливали. Через час пришли, ее забрали, и все, больше мы ее не видели. Это было в начале 1942 года. Через год она погибла.

– В то время уже начался голод?

– Да, уже было начало голода. Все запасы были истреблены. В столовой варили пшено, это даже не суп. Отдавала солидолом, керосином еда. И 600 грамм черного, как мыло, хлеба. Я уже начал работать. Поначалу валил, а потом принимал лес, пачковал бревна. Появились китайцы, корейцы, они грузчиками были. Я учитывал, сколько бревен они погрузят. Начал говорить по-китайски, как ни странно. Они плохо говорили по-русски, молодые ребята, а мне было 14 лет. По-русски я не понимал, первые русские слова – это был мат.

– Но вы не считались заключенным?

– У нас был поселок, оттуда никуда не убежать, кругом тайга. К нам из лагерей отправляли тех, кого в лагере невыгодно содержать: китайцев, корейцев, финнов. Освобождены были из лагерей так называемые доходяги, их просто отправили умирать. Китайцы более-менее держались. Очень много из Ирана, мы называли их персами. Они никогда не видели снега. Не было одежды, еды не было, практически все они умерли.

"Восток-1938"

Валерий Марков,
доктор искусствоведения, профессор
Опубликовано на сайте газеты "Российская газета" 31 марта 2016 года

Земные орбиты ада главного космического конструктора Сергея Павловича Королева

Лубянка - Бутырка - Новочеркасск

Фото из личного дела осужденного Сергея Королева. Бутырка. 1938 г.
Фото: Soviet archives

27 июня 1938 года в половине двенадцатого ночи в дверь 11й квартиры Королевых на Конюшковской ул., д. 28 в Москве громко постучали: "Открывайте! НКВД". Пришли двое. Обыск продолжался всю ночь. Жена Сергея Павловича заметила, как из шкатулки на ее туалетном столике чекист ловко вытянул малахитовые запонки, подаренные Сергею на свадьбу, но промолчала... Перевернув весь дом, опечатав одну комнату и забрав нужные бумаги, чекисты увели хозяина с собой. Во Внутреннюю тюрьму НКВД на Лубянке.

Утром 28 июня начался первый допрос, о чем свидетельствует копия протокола в книге дочери Сергея Павловича - Наталии Королевой. Допрашивал оперуполномоченный, сержант госбезопасности Быков. На первый вопрос, знает ли арестованный о причине ареста, Сергей Павлович сказал просто: "Нет, не знаю". В ответ мат, смачный плевок в лицо, удар сапогом в пах. Очнувшись, Королев увидел человека в белом халате. Проверив пульс, тот помог ему встать и сказал: "Страшного ничего нет".

После этого следователь сообщил ему, что он будет стоять на "конвейере" до тех пор, пока не подпишет показаний. Сергей Павлович стоял до вечера. Есть и пить не давали; спать не разрешали. Вечером пришел другой следователь - лейтенант госбезопасности Михаил Шестаков. Простояв всю ночь, рано утром, допрашиваемый вновь увидел сержанта Быкова...

Годы спустя журналист Ярослав Голованов, автор многих книг о Главном конструкторе космических кораблей, отыскал бывшего лейтенанта госбезопасности. Но полковник в отставке Шестаков, естественно, "не помнил" Королева...

После Колымы С. Королеву дали еще восемь лет и отправили трудиться в шарашку.
Фото: wikimedia.org

Будущего Генерального конструктора обвиняли в том, что с 1935 года он входил в троцкистскую вредительскую организацию, проводил преступную работу по срыву отработки и сдачи на вооружение РККА новых образцов вооружения, т.е. в преступлениях ст. 58-7, 58-11 УК РСФСР. Оба пункта - расстрельные. Так что приговор, о котором Королев, з/к 1442, узнал уже в Бутырской тюрьме, по тем временам можно назвать "мягким": десять лет тюремного заключения с поражением в политических правах на пять лет и с конфискацией имущества.

После восьми месяцев в Новочеркасской пересыльной тюрьме 31-летний "враг народа" был отправлен 1 июня 1939 года по этапу на Дальний Восток.

Владивостокская "пересылка"

Владивостокский пересыльный пункт был, возможно, самым интеллектуальным в системе ГУЛАГа. Через него в разные годы прошли писатель Варлам Шаламов, филолог-пушкинист Юлиан Оксман, будущий народный артист СССР Георгий Жженов, последний из династии Рюриковичей литератор Дмитрий Святополк-Мирский, режиссер Леонид Варпаховский, поэт Владимир Нарбут, писатель Юрий Домбровский, зам. командира 6го кавкорпуса, будущий генерал армии Герой Советского Союза Александр Горбатов, литератор Евгения Гинзбург. Среди тех, кто остался здесь навсегда, поэт Осип Мандельштам...

У лагерных ворот приметный эпизод. Принимая Сергея Павловича, молодой лейтенант, сверяя по списку фамилию, назвал его Каралевым, с ударением на втором слоге. "Королев", - поправил тот. "У нас на могилах фамилий не ставят, - огрызнулся лейтенант, - шагай, шагай веселее". А он, действительно, повеселел. После мрачных казематов Новочеркасска и густого вагонного смрада Владперпункт представлялся пионерлагерем: зеленая трава, солнце, ветерок с моря, теплынь. Июль во Владивостоке - бархатный сезон.

Тем страшнее был контраст, когда уже через несколько дней этап отправили морем на Колыму. В трюм впрессовали пять тысяч заключенных. Зловонная липкая духота, повальная морская болезнь - в Охотском море сильно штормило, под ногами грязные смердящие лужи. По скупым воспоминаниям Королева, ни до, ни после не было такого ужаса физической нечистоты. Но главные круги ада были впереди. Через неделю этап прибыл в Магадан - столицу колымского края.

Еще пять дней в кузове грузовика, и вот он - золотодобывающий прииск Мальдяк.

Прииск Мальдяк

Лагерь Мальдяк в Сусуманском районе Магаданской области.
Фото: wikimedia.org

Дочь его соседа по нарам рассказывала Наталии Сергеевне: "Увидев в январе 1966 года фотографию с некрологом в газете "Правда", он сказал: "Да ведь это тот самый Серега Королев, который на Колыме поражал всех тем, что делал по утрам зарядку, а на наши скептические прогнозы отвечал, что еще надеется пригодиться своей стране".

Но Колыма убивала и самых сильных...

Существует много легенд о том, как удалось выжить Королеву: из пятисот заключенных лагеря Мальдяк до весны дожили не более ста. Часто упоминается подкармливавший его некий Василий. На мой взгляд, более объективно объяснение из книги Наталии Королевой, "перелопатившей всевозможные архивы, включая те, что раньше были закрыты".

Осенью на прииске появился подлинный "ангел во плоти" - Михаил Усачев, бывший директор Московского авиазавода, незаслуженно обвиненный в гибели Валерия Чкалова. Как значилось в протоколе, "гибель т. Чкалова - результат расхлябанности, неорганизованности, безответственности и преступной халатности. Директор завода Усачев проводил недопустимую, вредную, не оправдываемую спешку в подготовке машины к вылету...". Боксер, обладавший богатырским телосложением, Усачев для "прописки" в лагере сначала "начистил морду" местному бандитскому авторитету, сместив его с должности старосты. Тот повел Михаила Александровича по лагерю, знакомя с хозяйством. У одной из палаток мельком обронил, мол, "здесь валяется Король - доходяга из ваших, из политических; он заболел и, наверное, уже не встанет". Войдя в палатку, Усачев увидел лишь кучу грязных тряпок. Приподняв их - опешил...

Как вспоминал он сам, в тот момент у него словно что-то оборвалось внутри: перед ним в немыслимых лохмотьях лежал страшно худой, бледный, безжизненный человек. Таким директор авиазавода увидел Сергея Королева, которого хорошо знал. Опоздай он на пару-тройку дней, мы вряд ли отмечали бы в эти апрельские дни 55летие полета Юрия Гагарина в космос...

Приказав перенести больного в изолятор, Усачев распорядился устроить для него "дополнительное питание" - за счет пайки уголовников, которые больше всего издевались над политическими. Лагерный врач Татьяна Репьева, с которой через много лет дочь Главного конструктора общалась лично, тоже сделала все возможное. Хотя возможно было немного - цингу лечили сырой картошкой и хвойным отваром, все остальные болезни - разведенной в воде марганцовкой...

"Отец, - вспоминает дочь, - встал на ноги и на всю жизнь сохранил чувство глубокой благодарности к своим спасителям. В начале 60х гг., будучи Главным конструктором, он разыскал Михаила Александровича Усачева и принял его на работу заместителем главного инженера опытного завода".

Она же свидетельствует, что Королев до последних дней ненавидел золото, презрительно называя его "золотишком". Об этом и яркий эпизод в книге Александра Романова.

В штате ОКБ Главного работала высокая светловолосая сотрудница. Сергей Павлович доверял ей многие расчеты и ценил ее математический ум. Но однажды увидел женщину "в золоте" - на груди золотой кулон, на руках золотые кольца. Сотрудница быстро заметила неприязнь Главного. Как-то, задержавшись в кабинете, спросила: "Может мне подать заявление об уходе?" Сергей Павлович извинился и поведал ей причину своей ненависти к золоту:

"Я почти год по восемь, а то и более часов в сутки возил из карьера золотоносный песок. Песок, песок, песок... Ради горстки золотых крупинок... Стоит ли золото такого тяжкого, изнуряющего, безумного труда?! Пусть бы лежало вечно в земле, неведомое людям. Для меня оно ломаного медного гроша не стоит. Так я перестал уважать и тех, кого называю "золотоносцами"...

Сотрудница облегченно вздохнула: "Только и всего!" Не дождавшись ответа, сдернула с пальцев кольца и бросила их в сумочку. Но, уходя, заметила: "Обидно, Сергей Павлович, что за "золотишком" вы не заметили человека", - и вышла из кабинета не попрощавшись.

Магадан - Владивосток - Хабаровск

За колымского узника хлопотали многие. Его мать Мария Николаевна, прославленные пилоты Михаил Громов и Валентина Гризодубова... Бесспорно, их письма наркому Лаврентию Берия сыграли свою роль. Но вопрос спасения Королева был уже согласован на самом верху: Берия получил от Сталина разрешение на пересмотр дел оборонных специалистов.

В ноябре 1939 года рано утром в палатку на прииске Мальдяк вошел охранник, назвал фамилию Королева и приказал собираться. В кабинете начальника лагеря ему сообщили: "Поедете в Москву".

Потрясенный известием, уже в зоне, Сергей Павлович впервые в жизни заплакал...

До Магадана под конвоем он добирался несколько суток. Задержка с оформлением документов привела к тому, что опоздал на последний пароход во Владивосток. Позже воспринимал это как знак судьбы. Пароход "Индигирка" во время шторма 12 декабря затонул у берегов японского острова Хоккайдо. Спасены были только пассажиры; заключенные, запертые в трюмах, погибли. Под Новый год Королев все-таки попал во Владивосток и был отправлен далее по этапу в Хабаровск. К тому времени он потерял четырнадцать зубов, опух от цинги и едва мог передвигаться. Полутруп...

Он был настолько плох, что начальник Хабаровской пересылки отпустил его без конвоя к докторше. Она приняла сердечное участие в судьбе никому не известного з/к. Отмыла и перевязала гниющие язвами ноги, снабдила витаминами и лекарствами. На следующий день послала в тюрьму два таза с сырой капустой и свеклой - лучшее лекарство от цинги...

Через много лет Сергей Павлович пытался разыскать свою спасительницу, собирался приехать в Хабаровск. Не успел. Лишь после смерти Королева, в конце 1960х годов, хабаровские комсомольцы узнали фамилию врача - Днепровская...

Шарашка

До Москвы Сергей Павлович добрался только 28 февраля 1940 года. На дальних подступах к Ярославскому вокзалу его ждал черный воронок. Но на Лубянке не тронули и пальцем. Особым совещанием бывший лагерник был судим вторично и приговорен к восьми годам заключения, получив направление в московскую спецтюрьму-шарашку ЦКБ29 НКВД (ул. Радио) под руководством з/к Андрея Туполева.

Наталия Сергеевна вспоминала, как отец был поражен увиденным на новом месте. В своей (тайной от охраны) записке он с радостью делился впечатлениями увиденного: кровати под байковыми одеялами, белоснежные скатерти в столовой и постельное белье с простынями! Кроме того, у него была отдельная тумбочка с настольной лампой, персональные наушники с возможностью слушать радио, газеты и книги. Трехразовое питание по приказу Лаврентия Берия - на ресторанном уровне. В табачном ассортименте - столь любимые вождем папиросы "Герцеговина Флор". После лагерных мытарств это казалось волшебным сном...

В шарашке Сергея Королева знали многие. И неудивительно: в 17 лет он стал автором проекта безмоторного самолета К-5, рекомендованного к постройке. С 1926 года, еще студентом Московского высшего технического училища им. Баумана, проявил себя как способный авиаконструктор. Еще в те безмятежные годы Андрей Николаевич Туполев, только познакомившись со студентом Королевым, согласился руководить его дипломной работой.

Вот так, за решеткой в шараге, встретились учитель и ученик. Но это уже другая история о нашем великом соотечественнике, не сломленного ГУЛАГом и проторившего дорогу человеку к звездам.

Постскриптум

16 марта 1966 года Главный конструктор умер после неудачной полостной операции. У Сергея Павловича недостаточно широко раскрывался рот, поэтому ему не смогли корректно ввести дыхательную трубку в трахею. Один из участников операции, известный хирург Борис Петровский, вспоминал, что "он (Королев. - Авт.) скрывал, что у него были сломаны челюсти; он не мог широко открыть рот. Оперируя людей, прошедших ужасы репрессий 30х годов, я довольно часто сталкивался с этим явлением. У меня нет никаких сомнений, что во время допросов в 1938 году Королеву сломали челюсти. Это обстоятельство и заставило нас сделать трахеотомию - разрез на горле, чтобы вставить трубку..."

Сергею Павловичу было всего 59 лет.

Рожденная до СССР

Сергей Хазов-Кассиа
Опубликовано сайте "Радио Свобода" 03 марта 2016 года

Погибшие в феврале в воркутинской шахте "Северная" 36 человек – не первые жертвы Заполярья. Город буквально построен на костях – правда, не столько шахтеров, сколько заключенных. Первые зэки Воркутлага появились на берегах реки Воркуты в 1932 году: из полутора тысяч осужденных зиму 1932–33 годов пережили лишь 54 человека. Корреспондент Радио Свобода встретился с одной из самых старых каторжанок воркутинского ГУЛАГа: 1 марта исполнилось ровно 70 лет, как Анна Васильевна Крикун была этапирована в Воркуту.

Анна Васильевна Крикун и Рыжик

Анна Васильевна живет в поселке Воргашор, что в 14 километрах от Воркуты. Мы долго кружим между затерянных в сугробах девятиэтажек на сваях, что смотрят на нас пустыми глазницами окон: многие шахты позакрывались, и большинство жителей разъехались, пустуют целые подъезды. На улице пугающая тишина, над головой – холодное звездное небо, подъезд Анны Васильевны завален снегом: дворники здесь не в чести. Однокомнатная стариковская квартирка с советским сервантом, полутораспальной кроватью и большим рыжим котом, который смотрит зелеными глазами, но в руки не дается – не любит гостей.

Анна Васильевна, наоборот, гостям рада, ставит чай, рассаживает всех вокруг покрытого клеенкой стола, садится на ободранное Рыжиком кресло. Ей 93 года, но она сохранила светлый ум и феноменальную память. Она – ровесница СССР, родилась 29 июля 1922 года, но кажется, что она прошла сквозь несколько эпох, настолько богатой оказалась ее эпическая жизнь.

Крымское детство

Родилась Анна Васильевна в Севастополе. "Я севастопольчанка в пятом поколении, – гордо говорит она. – Мой отец имел коммерческое образование и работал в торговом флоте. А фамилия Крикун – это мой дед, донской казак. После того как они с братом освобождали Болгарию от турок, Шипку взяли (в 1877 году. – РС), казачки домой не поехали, кое-чего в сумках прихватили и остановились на Полтавщине. Приросли там, поженились, так что у меня частично и украинская кровь есть, и русская, и казачья. А мама с Севастополя".

В 1924 году арестовали отца, о его судьбе ничего не известно. Через четыре года мать повторно вышла замуж за инженера-механика, что "25 лет ходил по океанам и морям. Участник японской войны, служил на броненосце "Орел" вместе с будущим писателем Новиковым-Прибоем. Человек очень хороший, – вспоминает Анна Васильевна. – Дай бог всем отцов таких, как у меня был отчим". После армии он работал начальником механического цеха в мастерских Черноморского флота, но... "Погубила его дача Сталина. Как? Там на Холодной речке около Гагр дача Сталина. Станцию автономную там делали, он там и был два раза. Завидовали: ведь он же и в Белой армии служил, и советской власти". 25 октября 1937 года отчима забрали и посадили, свидетельство о смерти удалось получить лишь в 1973 году. В нем значится "сердечная недостаточность" – расстрел в переводе с советского на русский. В заключении он провел лишь месяц и два дня.

В школе №1 Севастополя, что рядом с кафедральным собором, Аня Крикун училась хорошо, учительница математики говорила, что у девочки особенные способности, но в их городе нет школы ее уровня. Правда, читать не любила: "С ремнем заставляли. А в третьем классе мама купила на рыке Робинзона Крузо – в дореволюционном издании. Я как села… И тогда уже с ремнем спать укладывали, лампочки выкручивали, скандалы закатывали. И пошло: и Майн Рид, и Фенимор Купер", – Купера Анна Васильевна произносит по-старинке, через "э" оборотное – Купэр. Как, впрочем, и кофэ, бэрэт. "В 5-м классе наткнулась у матери на тумбочке на книжку: "250 дней в царской ставке, времена Елизаветы Петровны". Тут уже путешествия побоку, исторические давай. Мать как-то достала мне Ключевского. В библиотеках тома не выдавали, а мать очень большую дружбу имела с евреями. И вот сказали, что есть дама, муж которой преподавал историю, он умер, а у ней прекрасная библиотека, она дает под залог и за 50 копеек в день. Мама мне Ключевского брала, платила". Сегодня Анна Васильевна не просто помнит историю с мельчайшими датами, фамилиями и полузабытыми фактами – может потягаться в знаниях со многими преподавателями.

В августе 1939 года "коренные севастопольчане" получили повестку: в 10-дневный срок покинуть город, выехав куда угодно, минуя 100-километровую зону вокруг столиц. "И тут чистая случайность: к моей крестной приехал знакомый из Курской области, там такой старинный городок есть – Обоянь. Через него Екатерина ехала в Крым. Он говорит: "У нас внизу квартирка свободная, а в городе две [школы] 10-летки и два техникума. А я 9 классов в Севастополе кончила, и мне еще 10-й кончать". Переехали: Анна Васильевна, ее мама и престарелая бабушка.

Лагерь вместо вуза

Школу Анна Васильевна закончила в 1940 году, но поступать было некуда. Готовилась девушка в Московский институт философии, литературы и истории – МИФЛИ, учила для этого немецкий. Но принимали туда только комсомольцев, а тут отчим – враг народа. Из больших городов рядом были Курск и Воронеж, но для вуза требовалась прописка. В Обояни же было только два техникума: библиотечный и педагогов начальной школы. "Мама у меня работала секретарем в суде, и судья решил помочь, – вспоминает Анна Васильевна. – У него фронтовой товарищ с гражданской войны был начальником паспортного отдела в Воронеже. Он прямо сказал: "Прописку сделают, но в институт не примут. Пусть идет в технологический, там у меня тоже знакомства есть". И вот я пошла на отдел "Технология сахароварения". Год проучилась – и война".

Войну Анна Васильевна встретила в Обояни, куда вернулась на летние каникулы. Сначала работала санитаркой в госпитале, что расположился в Обоянском Богородицком Знаменском монастыре. "Фронт подходил, там до Белгорода 75 километров. У меня была возможность уехать: предлагали, чтобы в штат санитаркой. Но маму забрали в трибунал секретарем – у них там одного секретаря убило, а другого ранило. А бабушку старую, как ее оставить? Могла в другое место еще уехать. Наверху у хозяйки командир дивизии жил. Говорит: "Я тебя в штаб заберу, ты немецкий неплохо знаешь, будешь там при штабе. Но я прекрасно понимала: ему 32 года, а мне 19. Что из этого получится? Говорить не надо!"

Впрочем, мама никуда не уехала: в ночь отъезда немецкие войска перерезали дорогу, и вся семья осталась в Обояни. В начале октября город был взят, мама пошла работать в паспортный стол, а Аня долго скрывалась от трудовой повинности – благо старостой квартала был друг семьи адвокат. Впрочем, в августе 1942 года 20-летнюю Аню все же ставят на учет, было очевидно, что вскоре она пополнит ряды остарбайтеров. "Стали на работы меня гонять – воронки засыпать, потому что бомбежки сильные были. И вот дочка директора школы, я с ней 10-й класс кончала, ехала мимо на велосипеде, увидела меня, отозвала и говорит: "Ты же угодишь в Германию". А я говорю: "А что, куда я денусь?" – "Давай, приходи к нам переводчицей. Она была переводчицей у военного советника, майора Германа Кауне".

"Я вечером пришла туда. Его не было. Я села на диване, собачка у него была пекинес. Рате. Она ни к кому не подходила, а ко мне прыгнула, легла и голову мне на колено. Я ее глажу сижу. Он зашел, встал: Was ist das? – кричит. Что случилось, что Рате пошла к чужому человеку? Он даже не стал проверять знания: "Завтра в 10 часов приходите на работу". Так я стала там работать".

Проработала у немцев Анна всего полгода, в феврале 1943 года советская армия заняла Обоянь, 22 февраля органы НКВД арестовали Анну, чуть позже – ее маму. Через несколько дней арестованных отправили пешком в Курск, где поместили в старинную Льговскую тюрьму. "Тюрьма забита была – даже в коридорах сидели люди. Кормить – считайте не кормили. Дадут две булки хлеба и сырой воды, а нас человек 40–50. Но много сидело курских девчат, им передачи приносили, они к этому хлебу не прикасались. Потом из деревни привезли нам передачки. По булке хлеба… А хлеб-то тогда пекли – вареной картошки добавляли много", – морщится Анна Васильевна. А бабушка? "Бабушка одна осталась… Умерла она в 1948-м. Человек ей там один помогал продавать вещи: обстановку мы ведь взяли у отчима из красного дерева. Ну и там какое золотишко… Этот человек ее и хоронил".

Рядом с городом шли бои, и заключенных начали этапировать на восток. На Пасху Анну Васильевну отправили в Вятлаг, в Кировскую область, а ее маму в Мордовию. Перед отъездом "приезжали с передачами, им говорят: "Идите на товарный вокзал, там вагоны, там будут принимать передачи". Люди посдавали, но никто этих передачек не получил. Они все, что хорошее там было, променяли на самогон. А из остального варили похлебку, кашу запеченную, картошку. Хлеба не давали, только сухари, хлеб тоже променяли на самогонку. В товарняках началась эпидемия тифа. Женщин-то было хоть немного, мы могли ложиться на железный пол, а мужики ехали все на корточках. Много поумирало".

В 13-м лагпункте Анна Васильевна работала на лесоповале, грузила 15-метровый корабельный лес. В конце 1943 года было проведено короткое следствие и суд, Крикун признали социально опасным элементом, присудив 5 лет вольной ссылки. Впрочем, ссылка в поселке Пезмог, что в 50 километрах от Сыктывкара, оказалась хуже лагеря: "Я там на лесозаводе работала. Там от лесной промышленности карточки давали – 600 грамм хлеба был потолок. А детям 200 грамм. Магазинов не было. Какая-то крупа – в столовой. В поселок выходили, там почта была, у кого деньги были, можно было у вольнонаемных продуктов купить. Я копейки получала. Одежды там не давали никакой, у меня что с собой было, все пообносилось: юбка эта – латка на латке. Комендантша говорит: "Пойдем на склад". Был же тиф, сколько похоронили, о-о-ой, – тянет Анна Васильевна. – Умирали, а вещи оставались, вот мне две юбки подобрали, кофточку и платок".

Карта лагерей Воркуты в мастерской архитектора Виталия Трошина

Анна Васильевна принялась зарабатывать на пропитание рукоделием: "Я вязала вольнонаемным, а они продуктами отдавали. Я имела возможность себе кашки сварить, пару картошек… Я вот к одной женщине ходила, у ней муж на фронте, она в лагере работала, у ней ребенок был. Она говорит: "Я дожилась, что у меня в сорочке одни латки, а нам идти в пищеблоке на санкнижку (на медосмотр. –​ РС), раздеться стыдно". Я говорю: "А у тебя какой, может, материал есть?" Она говорит: "Отрез ткани синей". Я посмотрела – мягкая ткань. Я говорю: "Знаешь что, Сима, тут я тебе две сорочки сделаю". А мне бабушка прислала валенки, а в них напхала ниток мулине, я и вышила их желтыми нитками, мережкой рубцы заделала, как принесла, она заплакала: "Я теперь счастливый человек, у меня такие сорочки!" Что там говорить: даже у начальника лагеря жена говорит: "Вот у меня нитки белые и немного зеленых, Новый год на носу, у дочки одеть ничего нет. Связала ей. Так такая была радая. Она мне ведро картошки дала, круп понасыпала, хлеба, рыбину мороженую дала – треску, бутылочку масла растительного. Вот так я ссылку пережила благодаря своим рукам".

Из коллаборационисток в шпионки

Вязание к добру не привело. 4 ноября 1945 года Анну Васильевну снова арестовали, отвезли в тюрьму НКВД в Сыктывкаре и устроили очную ставку с одним из прошлых клиентов – ссыльным русским немцем, который на допросе показал, что он был английским шпионом, а Анна Васильевна – немецкой. "А следователь попал мне – Гущин Николай Николаевич. Старший следователь важняк. Он меня пальцем не тронул, не крикнул, но он меня 17 суток держал без сна. Только ночные допросы. В 10 вечера отбой, только ляжешь – открывают окошко и повезли на допрос. Утром привозят – подъем, а днем не приляжешь – режим. Он меня до того довел, у меня головные боли начались. У меня волосы вот такие были, – показывает Анна Васильевна на талию. – И вот – банный день, я солдату говорю: "Срежь мне волосы", он: "Я только могу под машинку", я говорю: "Снимай" – а потому что голова болела, тяжело было с волосами. Что он плел, то я подписывала, лишь бы скорее осудили и в лагерь отправили: там я хоть отработаю и буду спокойно спать". 6 февраля 1946 года трибунал Печорской железной дороги дал Анне Васильевне 15 лет. 1 марта она оказалась в Воркуте.

Три с половиной года я работала на шахте №2, она закрыта давно. И на навалке, и скрепильщиком (скрепляла сваи в тоннеле, которые защищают шахтеров от проседания породы. – РС), работала, на лебедках (вывозила добытый уголь, завозила материалы в шахту. – РС)... Условия были очень плохие… Лагерь был смешанный – с мужиками. Бараки разные, но туалетом пользовались одним. Кормили так: суп – вода с мороженым турнепсом, ржавая хамса, с нее форшмак. В бараке тепло – две печки топились круглые сутки. В бараке человек 80. Гигиена? Ну кто в шахте работал, там была душевая. Из одного барака мужиков убрали и нас туда – а там клопов было… Да-а-а… Травили – и избавились. Потом чисто было. Смертность, конечно, высокая. И так умирали, и в шахте обвалы были. Вывозили без гробов тогда – общую могилу копали. Контингент был в основном по 58-й. Считаные были за убийство, грабеж, разбой. На второй шахте у нас было ¾ людей с Донбасса – они же знали это дело".

С 1949 года Анну Васильевну отправляют "по командировкам": строить дороги, рыть карьеры. Большая часть объектов, на которых она работала, давно закрыта, да и названия мало кто помнит. Анна Васильевна удивительно немногословна, когда речь заходит о Сталине. Не помнит, что делала 6 марта 1953 года, когда о его смерти объявили по радио, вспоминает только послабление режима: с заключенных сняли номера и разрешили переписку между лагерями, до этого она переписывалась с матерью через знакомую в Смоленске. В том же 1953 году мать Анны Васильевны освобождается по амнистии и приезжает к ней в Воркуту, где живет аж до 1981 года и умирает на 89-м году жизни. 18 февраля 1956 года освобождается сама Крикун, но решает остаться в Воркуте: ехать ей некуда и не к кому. Дома бабушки и мамы в Севастополе разрушены, да и документов на них не сохранилось, а на вопрос, почему не вернулась в Обоянь, эмоционально всплескивает тонкими морщинистыми руками: "А чего я поеду в такую провинцию, когда Воркута наша гораздо культурней? Тут у нас хороший театр был!"

Любовь и политика

Не обошлось и без романтики: в Воркуте Анна Васильевна вышла замуж. "Муж был выпускник Ленинградского военного училища имени Жданова. Воевал как сапер, старший лейтенант. 1921 года рождения, сидел здесь тоже, но у него не политическая... Они когда уже отвоевалися, гуляли, по пьяни завелися, и он бабахнул наповал с пистолета старшего лейтенанта. Поженились в 1955-м или раньше… Не помню. Я в общежитии жила, и он в общежитии жил, он на 17-й шахте работал горным мастером. А разошлись в 1958-м. У него брат, капитан-артиллерист, погиб, второй в Панфиловской дивизии – тоже погиб, он – третий, сестра не в счет. Он казах был. У них фамилия может переходить только старшему в роду, мне врачи сказали, что у меня детей не будет, а там наследника нужно. Аксакалы собрались, решили что я остаюсь старшей женой, а он берет вторую жену – для наследника. Но я не чокнулась, чтобы в Ашхабад ехать. Он меня предупредил: "Ты не вздумай за один стол с мужиками сесть". Я говорю: "Растудыть твою мать,  я приеду и мне первую рюмку не поднесут?" А он: "Ты что, с ума сошла? Женщины на той половине". Ну я говорю: "Мне ваши порядки не нужны", и мы разошлись тихо-мирно".

Справка об освобождении

После освобождения Анна Васильевна проработала 15 лет на шахте, в 1971 году вышла на пенсию, с 1990-го по 2001-й годы работала в Воркутинском "Мемориале". Современных политиков оценивает через их отношение к пенсионерам: "Сколько было наших правителей, одному только я желаю вечного покоя и царствия небесного – это пьянице Ельцину. Он нам дал такие льготы! И мое удостоверение о реабилитации подписано им. Работа во время войны на территории России засчитывалась нам день за три, как фронтовые. Бесплатное погребение; каждый год мы могли ездить куда-то: билеты оплачивались; бесплатное протезирование… И это все от нас Владимир Владимирович как языком слизал". Анна Васильевна получает пенсию в 25 тысяч рублей, но вот с 1 января урезали очередные льготы – по коммунальным услугам. Больше всего, впрочем, она не привечает Михаила Горбачева: "Чтоб его, как помрет, в смоле черти кипятили. Он все дело развалил!" Зато к Сталину относится на удивление толерантно: "Когда 90 лет мне было, приезжал Пуро (Анатолий Пуро – мэр Воркуты в 2011–2012 годах. – РС). Он мне говорит: "Вы, мол, наверное, на Сталина имеете злость?" А я говорю: "Чем Сталин больше царей? И повела его: а что Грозный с опричниной? А Годунов? И Николая II я ненавижу: и за расстрел Ленских приисков (1912 года. – РС), и за 9 января (1905 года. – РС), и за то, что он бросил во время войны на распутье государство!"

На свою жизнь Анна Васильевна смотрит с… благодарностью: "Я столько всего повидала! Я видела настоящую янтарную комнату в Ленинграде! Я видела шесть Кремлей, Третьяковскую галерею, панораму Бородинской битвы! Мне так повезло! Жаль только, что так сложилось, что нет образования, не могу студентам преподавать. У меня ведь есть, наверное, какие-то способности…" Способности, безусловно, есть, и неординарные. Такие же, как сама Анна Васильевна, такие же, как век, что ей суждено было прожить.

Владимир Удовенко: две даты расстрела

Сергей Шевченко
Опубликовано на сайте газеты «Зеркало недели. Украина» 16 января 2015 года

Составляя книгу "Соловецкий реквием", я обратил внимание на статистику исполнения смертных приговоров в 1937-м. Официально известно, что огромное количество людей — 910 — энкаведисты расстреляли якобы в Ленинграде в течение одних (!) суток — 8 декабря. Так ли было на самом деле? 


"Это удивительно, особенно для первой декады месяца", — отмечает историк из Санкт-Петербурга Анатолий Разумов. Он готовил к печати многотомный "Ленинградский мартиролог", внимательно изучал архивные документы и пришел к следующим выводам: а) второй тюремный этап соловецких узников (509 чел.) казнили 8–10 декабря, очевидно, не в городе на Неве; б) в большинстве актов о расстреле дата может быть условной. В дальнейшем исследователь обосновал это предположение, опубликовав архивный документ, фактически уточняющий дату смерти 288 "соловчан". В списке расстрелянных есть и фамилия героя этой публикации, организатора здравоохранения Украинской народной республики, профессора Владимира Васильевича Удовенко.

Смертник №417

Российский ученый доказывает, что тюремный этап по протоколам "особой тройки" №134, 198 и 199 могли расстрелять на территории Ленинградской области — в районе Лодейного Поля, где ранее была "столица" Свирлага.

Аргументы следующие: Павла Шалыгина — одного из штатных палачей облуправления НКВД — 1 декабря командировали в район Лодейнопольского лагерного пункта для выполнения спецпоручения. В тот же день выехали из Ленинграда в направлении Кеми (Карелия) командир 225-го полка Георгий Фриновский (цель командировки: "ст. Соловецкие острова"), старшина пулеметной полуроты Дмитрий Карсаков и 16 военнослужащих 51-го железнодорожного полка (конвоиры). В начале декабря крупная партия заключенных была переправлена из Соловков на Карельский берег, а 8–10 декабря проведены расстрелы (на двух актах стоит дата 10 декабря, на остальных — 8 декабря). Однако имеются серьезные основания говорить, что 288 чел. расстреляны 9 декабря. На это указывают, в частности, поставленные на алфавитных списках узников пометки о расстрелах и запись карандашом: "9/XII — 288 чел.". Более 210 подчеркнутых фамилий имеют пометки в виде кольца, а 288 — подчеркнуты или помечены "птичкой", как латинская буква V. Похоже, именно этих "288 чел." казнили 9 декабря, заключает историк и добавляет аргумент: именно 9 декабря вернулась из командировки примерно половина охраны, а Фриновский и остальной конвой — 10 декабря. Так быстро можно приехать в город скорее из Лодейного Поля, чем из упомянутой в документах еще одной железнодорожной станции — Надвоицы, что в Карелии за 700 км от Ленинграда (возможно, там был промежуточный пункт движения этапа).

В алфавитных списках видим под №417 подчеркнутую красным карандашом знакомую фамилию... Выходит, что настоящая дата смерти Владимира Удовенко — 9 декабря. Чтобы выяснить, кого еще из украинцев могли расстрелять той ночью, достаточно сверить фамилии с пометками в списках. А в них немало наших земляков: Иосиф Букшованый, Владимира Крушельницкая, Кондрат Куцый, Василий Левицкий, Ананий Лебедь, Владимир Лукомский, Николай Любченко, Антон Марцынюк, Никифор Миколенко, Николай Нарушевич, Иван Пасунько, Ярослав Стрельбицкий, Федор Холодный, Степан Ярославенко-Прядун и др. Анализ архивных материалов показал, что эти лица фигурируют в тюремном деле №104308/37, по которому обвинялись украинские и белорусские националисты. Поэтому всех их могли расстрелять ночью 9 декабря вместе с узниками, обвиняемыми в контрреволюционной, вредительской, бандитской деятельности, а также в шпионаже (группа ксендзов — Станислав Ганский-Ганький, Петр Мадера, Иосиф Миодушевский, Игнатий Опольский, Максимилиан Туровский, Вацлав Шиманский, Ричард Шишко)... А в первой партии смертников исполнен приговор 8 декабря т.н. троцкистам, "повстанцам", "террористам", среди которых тоже были украинцы — Иван Гордиенко, Николай Яворский, поэт Виталь Снижный и др.

Автобиография националиста

Судьба Владимира Удовенко во многом типична для национальной интеллигенции времен сталинской "украинизации". Арестованный 20 ноября 1929 г. по сфабрикованному чекистами делу "Союза освобождения Украины" (СВУ), его фигурант в 1930 г. был вынужден составить для следствия краткую автобиографию, в которой красной нитью проходит тема... "украинского национального вопроса". На родном языке Владимир Удовенко писал, что родился в Киеве в 1881 г. в семье служащего-железнодорожника, а первые "влияния национальные украинские" пришли с гимназического окружения — беседы, посещение вечеринок нелегального "Украинского клуба", собиравшегося у профессора Антоновича, композитора Лысенко и др.

Далее — учеба на медицинском факультете Киевского университета (1900–1907), земская служба в Бердичевском уезде, а с 1913 г. — в Киеве, откуда был мобилизован как врач в армию (1915–1917). Участник Первой мировой войны, ни в какую из партий не вступал, в общественной деятельности ориентировался на Пироговское общество, участвовал в его съездах. Вернувшись в Киев во второй половине 1917-го, Удовенко, по его словам, "сначала был чужд волне острого национального подъема среди украинской интеллигенции того времени". А когда возглавил санитарно-статистический отдел медицинской санитарной управы Генерального секретариата внутренних дел, начал "входить в это общее движение, обретать его идеологию".

Антисоветские мысли имел "еще до появления советской власти на Украине", признался арестант: "...острые выступления против Соввласти и большевистской партии со стороны вожаков Пироговского о[бщест]ва врачей в Москве, их призыв ко всем врачам саботировать Соввласть вызвали... враждебное отношение к еще далекой тогда Соввласти... На революционную силу, которая постепенно возрастала на Украине, а извне шла из России, я смотрел как на враждебное нашествие, вызванное фанатизмом руководителей большевистской партии..., нашествие, уничтожающее не только национальную культуру, но и вообще культурные ценности, основы гуманности" (выделено мной. — С.Ш.). Историческая параллель: разве не таким же нашествием, уничтожающим основы гуманности и угрожающим миру, является вооруженная агрессия Кремля 2014 г. на Юго-Восточных территориях суверенной Украины? Увы, история повторяется, пока жива империя, рожденная фанатизмом большевиков...

При Гетманате и Директории Удовенко был помощником директора (вице-директора) санитарного департамента профильного министерства, а в 1919-м — после создания в Киеве Наркомздрава — стал заведующим санитарно-эпидемическим отделом. "При этой непосредственной встрече с Соввластью на работе я воспринимал ее так же враждебно, как о ней раньше думал на отдалении, оставшись работать в НК здоровья, только не желая вызвать обвинения в саботаже, — читаем в автобиографии. — Острое время военного коммунизма, весь боевой тон самого труда в комиссариате, потребность управлять многими мероприятиями, которым я не сочувствовал, вызвали у меня глубокое недовольство и питали мое враждебное отношение к власти".

В шаткое время, в ноябре 1919 г., Удовенко выехал к брату в Одессу, где несколько месяцев работал по специальности. Затем вернулся в Киев, чтобы с осени 1920-го перейти к научно-учебной работе. А если верить написанному, он также "надеялся найти близкое к своим националистическим взглядам окружение". Согласитесь, в 1930-м представить чекистам автобиографию так, как это сделал Владимир Удовенко, означало собственноручно подписать себе приговор.

"Медицинский террорист"

С начала 1920-х, работая в Медицинской академии, герой этой публикации был ассистентом кафедры гигиены украинского лектуры (у профессора Авксентия Корчак-Чепурковского), служил в губздравотделе и заведующим санитарной лабораторией на Юго-Западной железной дороге. Занимал должность профессора в мединституте, преподавал гигиену в Художественном институте, был исследователем теоретической медицины... Но для шариковых Дзержинского профессор был только "гнилым интеллигентом" и антисоветчиком, которого запишут в вымышленную организацию "СВУ". По замыслу Кремля, возглавить контрреволюционный "союз" должен был академик Всеукраинской академии наук (ВУАН) Сергей Ефремов.

После судебного фарса, устроенного в зале харьковской оперы, Удовенко отправят вместе с некоторыми его "сопроцессниками" на Соловки. В приговоре запишут: "захвативши в свои руки президиум Медсекции ВУАН и претворив ее в центр СВУ, проводил сам по директивам СВУ к-р (контрреволюционную. — С.Ш.) деятельность... давал указания врачам во время лечения больных коммунистов не оказывать медицинской помощи, а проводить метод медицинского террора".

Авторство абсурдного обвинения в "медицинском терроре" может принадлежать Сталину, считают современные исследователи. В архиве ЦК КПСС обнаружена шифровка из Кремля тогдашним руководителям Украины.

Шифром

Харьков — Косиору, Чубарю.

Когда предполагается суд над Ефремовым и другими? Мы здесь думаем, что на суде надо развернуть не только повстанческие и террористические дела обвиняемых, но и медицинские фокусы, имевшие своей целью убийство ответственных работников. Нам нечего скрывать перед рабочими грехи своих врагов. Кроме того, пусть знает так называемая "Европа", что репрессии против контрреволюционной части спецов, пытающихся отравить и зарезать коммунистов-пациентов, имеют полное "оправдание" и по сути дела бледнеют перед преступной деятельностью этих контрреволюционных мерзавцев. Наша просьба согласовать с Москвой план ведения дела на суде.

И.Сталин 2.1.30 г., 16.45.

Это глупость — приписывать ученому-гигиенисту или гистологу, не имевшему медпрактики, попытки "отравить и зарезать коммунистов-пациентов". Но московскому диктатору безразлично. Такие же глупости делает, наследуя настоящих кремлевских "мерзавцев", и путинская Россия образца 2014 г. в разнузданной антиукраинской пропаганде: ложь на весь мир — для внутреннего использования и для "так называемой "Европы".

...Украинцы, репрессированные по делам УНКР (украинской националистической контрреволюции), живя в лагере, по возможности общались, помогали друг другу. В оперативном сообщении от 20 ноября 1936 г. читаем, что заключенный Николай Зеров, узнав 17 ноября, что в лазарет санчасти прибыл работать врачом Владимир Удовенко, осужденный по ст. 58-2-11 на восемь лет, весьма обрадовался — "стал рассказывать, что Удовенко его задушевный друг, и выражал большое желание скорей его увидеть"... Автор книги об украинской интеллигенции на Соловках Семен Пидгайный вспоминал, что за медиками бдительно надзирали, но именно они, Аркадий Барбар и Владимир Удовенко, бывая на консультациях в санчасти и лазарете, передавали землякам сведения об узниках, содержавшихся вне центрального отделения лагеря. От врачей, пишет Пидгайный, каждый божий день можно было узнать (тем, кому из украинской громады следовало знать) новости из жизни, например, отдаленного Савватьевского изолятора — там находились и некоторые фигуранты процесса "СВУ".

Во время Большого террора, формируя в октябре 1937-го вторую партию "соловчан" для расстрела, начальник тюрьмы старший майор госбезопасности Иван Апетер и его помощник капитан госбезопасности Петр Раевский подпишут справку об Удовенко: "Враждебно настроен против мероприятий партии и сов[етского] правительства, вращается среди осужденных троцкистов, с которыми разделяет к-р взгляды". Более 1600 заключенных казнят только в октябре—декабре 1937-го... А следующим летом получит пулю и сам экс-начальник тюрьмы. Его помощника также репрессируют — в 1941-м за "вредительство" (правда, в период хрущевской оттепели реабилитируют, вернут Раевскому партбилет и звание подполковника). Этот отставник, причастный к преступным действиям, упокоится в возрасте 71 года в Пензенской области.

Реабилитирован... в 1996-м

...Долгое время семья Удовенко жила в Киеве на улице Павловской, 9 — в одноэтажном каменном доме, который после смерти главы рода Василия Яковлевича унаследовала его жена Надежда Юлиановна. Как выяснили краеведы Ольга Друг и Дмитрий Малаков, в начале 1918-го Удовенко (12 чел.) занимали весь семикомнатный дом. Жил там и Владимир, который до Первой мировой был лечащим врачом бесплатной больницы Цесаревича Николая для чернорабочих (ныне — Охматдет).

С тех пор как профессора отправили на Соловки, с ним регулярно переписывалась жена Мария Ивановна, оставшаяся с двумя детьми. С осени 1937-го она слала запросы в различные инстанции, но сообщения о судьбе мужа так и не получила. Умерла в 1944-м... А с домом на Павловской связана, кстати, памятная история военного времени: 6 ноября 1943 г., когда из Киева выбили нацистских оккупантов, именно в бывшем особняке Удовенко временно поселился член Военного совета Первого украинского фронта Никита Хрущев. Дом усиленно охраняли, но в конце 1943-го район бомбили, посему военачальник переехал на ул. Герцена, 14. Далее в особняке работала до 1947 г. американская миссия международной организации помощи странам, подвергшимся гитлеровской агрессии, а затем в доме были детсад и всевозможные учреждения.

...После ХХII партсъезда сын профессора врач Всеволод Удовенко, живший в то время в Подмосковье, прислал в Комитет партийного контроля при ЦК КПСС письмо — просил выяснить судьбу отца. В июле 1962-го уголовное дело, по которому обвинялись Удовенко В.В. и др., рассмотрела Прокуратура УССР и... не нашла оснований отменить или изменить приговор Верховного Суда УССР от 19 апреля 1930 г. "Жалобу" заявителя оставили без удовлетворения.

Несправедливый приговор отменили только в 1989-м: "Гр. Удовенко В.В. по данному делу реабилитирован", — сухо сообщил сыну бывшего "врага народа" заместитель председателя судебной коллегии по уголовным делам Верховного суда УССР (справка была отправлена в г. Украинку Киевской области по адресу: ул. 50-летия Октября, 14, кв. 29). И почему-то лишь в марте 1996-го дошла очередь до просмотра материалов дела 1937 г. (относительно решения "тройки"). Но о последней реабилитации, увы, уже никто никому не сообщал: в заключении, составленном на русском языке в Службе безопасности Украины и утвержденном в Генпрокуратуре, в графе, где указывают данные о родственниках репрессированного, отмечено: "Нет сведений"...

"Тогда родственников уже не искали: спешили закончить реабилитацию", — признался как на духу бывший офицер СБУ. У каждого, говорят, своя правда... А кому-то, может, и дата расстрела покажется несущественной (8-го или 9-го — что это изменит?). По мнению автора, несогласного с последним утверждением, итог всего изложенного пусть будет не дискуссионным, а скорее философским (по Сенеке): "век живи — век учись тому, как следует жить".

Одна из сорока тысяч

Игорь Осочников,
редактор отдела расследований «НВ». Фото автора
Опубликовано на сайте газеты "Невское время" 25 декабря 2014 года

Журналист «НВ» ознакомился в архиве ФСБ с делом своей бабушки, расстрелянной в годы Большого террора

Если верить исследованиям, с начала 1937 года и в течение последующих полутора лет в Ленинграде были расстреляны более 40 тысяч человек. Это почти полтора процента от населения города. Не знаю почему, но мозг этим цифрам ужасается, а вот сердце они не трогают. Это всего лишь статистика. Наверное, это понимают и историки. Чтобы усилить эффект, они стремятся среди жертв перечислить как можно больше значимых фигур: учёных, писателей, артистов, врачей. Как будто их смерть чем-то отличается от гибели обычного человека. «Простой» обыватель, каковых попало в жернова сталинских репрессий великое множество, так же дорог для своих родных и близких, как актёр или политик. Но о нём молчат. Потому как он – статистика! Правда, когда в этой самой «статистике» оказывается человек, кровь которого течёт в тебе, отношение меняется коренным образом. Сразу начинаешь видеть ужас и смерть в этих цифрах! Сорок тысяч капель крови, образовавших море…

Бабушка, которой я не знал

Григуль-Кирпичникова Альвина Петровна. Мама моей мамы. Бабушка Аля. Я никогда не называл её так, потому что никогда не видел. Её арестовали 77 лет назад, в ночь со второго на третье декабря 1937 года. Через много лет мой дед Максим вместе со справкой о реабилитации получил свидетельство о смерти, из которого следовало, что его жена скончалась в 1943 году от крупозного воспаления лёгких. Все понимали, что это ложь. Но вслух не говорили. Для того чтобы понять страх, царивший в семьях репрессированных вплоть до конца 80-х годов прошлого века, нужно было пожить в такой семье. Те, кого самого или близких в ночи увозил воронок, не избавились от этого ужаса до конца. Другой мой дед – отец отца, – просидев 11 лет в лагерях и пройдя путь от Соловков до Магадана, через канал имени Москвы и Серпантинку, откуда вышел живым только благодаря «бериевской амнистии», лишь в 1990 году перед самой смертью начал потихоньку рассказывать, что и как происходило ТАМ. Как на утренней поверке в лагере могли «По приговору трибунала…» недосчитаться целой бригады за то, что работала не так, как хотело того начальство зоны. Как из-за недостатка мест в пересыльных тюрьмах и лагерях заключённых казнили целыми этапами. Без приговора… Вспоминал бессистемно, когда накатывало. На все мои просьбы наговорить историю своей жизни на диктофон для растущих правнучек, только отмахивался: «Зачем им это нужно?» Но при этом жутко не любил Солженицына, обвиняя того во лжи и передёргивании фактов.

Так что я рос в семье, «битой» по обеим линиям. Поэтому о тех событиях старались без особой нужды не вспоминать. Отец вообще молчал, лишь к случаю в разговорах с ним мелькали эпизоды жизни в Магаданской области, куда семья переехала к деду после его возвращения из лагеря в 1944 году. Папины родители были живы, и это освобождало его от моих вопросов. Информацию можно было получить из первоисточника.

А вот про Альвину Петровну до недавней поры мои сведения были отрывочными. Уже теперь в солидном возрасте я отдаю должное маминому мужеству. В те времена она делала всё, чтобы я знал о том, что она была, и о её трагической судьбе. Мамино желание во что бы то ни стало сохранить память о бабушке Але порой выливалось в курьёзные поступки. Вот один из примеров.

Альвина Петровна была латышкой, поэтому мужа звала не Максимом, а Максом. Так и записала его в свидетельстве о рождении дочери. Много лет спустя, вопреки желанию деда, мама проявила упорство. До конца дней в память о своей маме она носила отчество Максовна, вместо Максимовна. Но много рассказать она не могла – сама не знала. В момент ареста бабушки ей было 4 года.

Я давно намеревался хоть отчасти восполнить этот пробел в истории семьи. Но всё не мог собраться духом. Думалось – всё будет слишком сложно. На деле оказалось, что нет. Написал заявление на имя начальника УФСБ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области и уже через неделю обнаружил в почтовом ящике письмо, из которого следовало, что препятствий для ознакомления нет, нужно лишь позвонить по указанному телефону и уточнить дату. Уже во время звонка мне сообщили, что в случае, если есть возможность документально доказать родство, могу приносить фотоаппарат, чтобы при желании переснять заинтересовавшие документы.

Дело № 38158-37

И вот в моих руках стандартный скоросшиватель типа тех, что продаются в любом отделе канцтоваров. На обложке номер 38158-37 и данные подследственного – Григуль-Кирпичникова Альвина Петровна. Под этой обложкой последние дни её не такой уж и долгой – 35 лет – жизни, о которых никто в семье ничего не знал. Могли только догадываться. Не без лёгкой дрожи открываю обложку и… вот оно, первое разочарование. Фотографии нет. Судя по всему, сотрудники НКВД не считали нужным делать снимок человека, который, как они знали заранее, не покинет уже тюремных стен живым. А хотелось увидеть, какой она была. В семье сохранилась всего одна маленькая фотография бабушки, типа паспортной. Когда-то в далёком детстве мне её показывала мама. Но потом снимок куда-то затерялся.

Часть дела так и не рассекречена, поэтому понять, с чего всё началось, достаточно трудно. Часть подшитых бумаг закрыта плотными конвертами, через которые гарантированно нельзя прочитать ни слова. Первым открытым документом оказалось постановление об избрании меры пресечения, датированное 2 декабря 1937 года. И вот тут уже начинаются первые нестыковки, которые лучше любых слов дают понять, что же творилось тогда. Начать можно с того, что фамилия в документах то Кирпичникова-Григуль, то наоборот. Адрес по постановлению: Васильевский остров, 15-я линия, дом 22, квартира 13, а вот по анкете арестованного, которая также подшита в дело, номер квартиры – 11. Странно другое. Постановление об избрании меры пресечения подписано 2 декабря. Анкета датирована

3-м числом. Значит, доставили в тюрьму уже третьего. А вот бабушкина подпись (впервые в жизни увидел её почерк) под словами: «Настоящее постановление мне объявлено» – датирована 22 (!) декабря! Выходит, практически три недели она провела в тюрьме без предъявления обвинений, не зная, что её ждёт? Не понимая, что происходит с её родными. Из других документов, подшитых в дело, – протоколов, объяснительных и прочего – получается, что бабушку арестовали в тот момент, когда её мужа не было не то чтобы дома, а даже в городе. Дед работал прорабом по монтажу электрооборудования на строящихся кораблях и в тот день был в командировке в Николаеве. В квартире были двое: 35-летняя женщина и её 4-летняя дочь. Даже брат мужа, живший в соседней квартире, в тот момент находился на работе и не мог забрать ребёнка. Мою маму на первое время приютила соседка. А уже на следующий день она оказалась у дяди. Дед, вызванный телеграммой брата, приехал только через несколько дней. Нетрудно понять, что творилось на душе у бабушки. А может, в этом и была одна из самых изощрённых пыток? За три недели такого ожидания любая мать будет готова подписать всё, что от неё потребуют! Лишь бы дали надежду, сказали, что с ребёнком всё в порядке!

На этом фоне неправильное написание фамилии и чехарда с номером квартиры – такая мелочь!

Кстати, заполненная при доставке в тюрьму анкета дала достаточно много для понимания того, кем же была Альвина Петровна. Начнём с того, что образование у неё было по классификации того времени «низшее» – 2 класса деревенской школы. При этом она была членом Ленсовета от домохозяек (было и такое). Оказывается, и родственников было хоть отбавляй. В одном только Ленинграде, судя по анкете, жили три её брата и две сестры. Кстати, немного забегая вперёд, скажу, что никто из них к моменту реабилитации в 1959 году по прежним адресам не проживал. Справки об этом подшиты в дело. Погибли? Уехали в эвакуацию? Также репрессированы? Этого, наверное, я уже не узнаю никогда.

С 1931 по 1937 год бабушка была членом ВКП(б). Исключили, судя по всему, когда её судьба была уже предрешена, но до собственно ареста дело ещё не дошло. Жутко представить себе состояние человека. Понимаешь, что вокруг тебя сжимается петля, а деться некуда. И ждёшь, вздрагивая от каждого шороха, шума машины за окном, шагов на лестнице.

В анкете этого нет, но из других документов следует, что бабушка Аля не просто так попала в поле зрения НКВД. Главная её проблема была в национальности – она была латышкой. А значит, очень хорошо подходила на роль шпиона.

Латвийская шпионка

Это, собственно, и подтверждает протокол допроса от 21 декабря 1937 года. Заметьте – допрос проходил ещё до того, как бабушке объявили о том, что она арестована и по каким статьям обвиняется. Хотя лично у меня есть основания подозревать, что допроса как такового не было. А был некий формальный акт подписания заранее заготовленного документа. Уж слишком красивым по сравнению с анкетой, даже, я бы сказал, каллиграфическим почерком заполнен протокол. Его явно не строчили на скорую руку со слов арестованного. Не стоит забывать, что вряд ли в те времена у простых работников НКВД водилось вожделенное вечное перо, которым они писали протоколы допросов. Скорее всего, самое обычное, с чернильницей на столе, в которую его постоянно нужно было макать. Да и формулировки ответов в протоколе явно не для человека с образованием два класса деревенской школы.

«Вопрос: Вы арестованы как агент Латвийской разведки, проводивший разведывательную деятельность в СССР в пользу Латвии. Дайте показания по этому вопросу.

Ответ: Я шпионажем не занималась и никому никаких сведений не передавала.

Вопрос: Вы Григуль Антона знаете?

Ответ: Григуль Антон является моим дядей. Проживал он в Струго-Красненском районе до 1931 года. Потом он был арестован и в 1932 году осуждён…» (здесь и далее орфография и пунктуация оригинала сохранены).

Тут необходимы некоторые пояснения. Как мне удалось выяснить, Антон Григуль действительно был арестован в 1931 году. Вот только ни о каком шпионаже в его деле речи не было. Он обвинялся в тривиальной контрабанде и в том, что зарабатывал, переправляя желающих через границу за соответствующее вознаграждение. Да и приговор у него был явно не шпионский: 5 лет лагерей, которые в последний момент были заменены высылкой. То есть к моменту ареста бабушки он уже должен был отбыть срок и получить право свободного перемещения по стране. Если, конечно, вторично не угодил в НКВД. При реальном допросе всё это всплыло бы в показаниях бабушки и было бы отражено в протоколе. Но во времена кровавого конвейера такие «точности» только мешали отлаженной работе подчинённых народного комиссара Ежова.

«Вопрос: Следствие располагает данными изобличающими Вас в преступной шпионской работе в пользу Латвии. Предлагаем Вам дать правдивые показания о своей преступной деятельности.

Ответ: Я вынуждена рассказать следствию правду так как действительно являлась соучастницей моего дяди Григуль Антона, в шпионской деятельности, которую вели мы совместно в пользу Латвии…

В 1930 г. при встрече с дядей Григуль Антоном, к тому времени уже раскулаченным, и в бесед с ним я целиком и полностью поддержала и разделяла его контрреволюционные настроения. Тогда же на квартире у меня дядя сообщил мне, что он ещё с периода 1923–24 гг. когда занимался контрабандой поддерживает связь с Латвией и помогает ей, передавая властям Латвийским различные сведения о Сов. союзе…»

Ну и дальше всё в том же стиле. О тайных встречах с консулом Латвии в пригородах Ленинграда – на шоссе за Новой Деревней и по дороге на Пулково. Которые прекратились, согласно протоколу, в 1926 году. Очередной ляп, который не было нужды исправлять. Всё было уже предрешено.

И самое главное – каким образом домохозяйка с маленьким ребёнком на руках собирала эти самые секретные сведения?

«Путём личных наблюдений а также, а также и путём осторожных расспросов случайных знакомых из числа военнослужащих Кр. Армии»

По счастливым для нашей семьи обстоятельствам муж, работавший в судостроительной промышленности, как источник шпионской информации не упомянут ни разу. Возможно, его арест не входил в планы сотрудников НКВД. Но допускаю, что бабушку вынудили подписать протокол, от которого за версту разит высшей мерой, пообещав оставить в живых дочь и мужа.

«Записано с моих слов верно мной лично прочитано причём расписываюсь…»

И маму с дедом действительно почти не тронули. Их «всего лишь» выслали в Кустанай на поселение. И не этапом, а по предписанию. Согласитесь, не лагерь и не детский дом, что было по тем временам в порядке вещей для родственников врагов народа.

Напомню: допрос датирован 21 декабря, а 22-го уже было подписано обвинительное заключение. Либо бюрократическая машина НКВД работала с невиданной скоростью, либо, что вероятнее, документ был запущен в оборот ещё до того, как бабушка поставила свою подпись под протоколом допроса.

«На основании изложенного ОБВИНЯЕТСЯ: ГРИГУЛЬ-КИРПИЧНИКОВА Альвина Петровна, 1902 г. р., ур. Ленобласти Струго-Красненского района дер. Николаево, латышка, гр-ка СССР, быв. член ВКП(б) исключена в 1937 году за связь с врагами народа в том, что будучи завербованной в 1930 году она на протяжении 1930–1931 гг. и 1934–1936 гг. занималась разведывательной деятельностью на территории Советского Союза в пользу Латвии… Настоящее дело… подлежит направления в НКВД СССР для рассмотрения по 1 категории».

Самого приговора в деле не осталось. Возможно, его изъяли в 1959 году, когда шёл процесс реабилитации. Вместо него справка о том, что 10 января 1938 года бабушка была приговорена «к ВМН в особом порядке комиссией НКВД».

И небольшой пожелтевший листок, как сказали бы сейчас, формата А5. Делать акт для каждого казнённого времени не было. В заготовленный бланк лишь впечатывали фамилию, после которой: «вышеуказанный осуждённый РАССТРЕЛЯН». Дата 16 января 1938 года. И длинная подпись человека обстоятельного, не любящего спешки.

Как утверждают исследователи, приговоры приводили в исполнение в тюрьме на Нижегородской, 39 (сегодня – улица Академика Лебедева). По ночам крытые грузовики развозили тела по секретным могильникам. Больше всего – на Левашовскую пустошь, где теперь мемориальное кладбище.

Теперь я знаю, когда и как ушла из жизни бабушка Аля. Но не знаю, где она похоронена. Хотя так ли уж это важно?

Год назад в Москве зародилась гражданская инициатива «Последний адрес». Цель её – установка памятных табличек на домах, откуда отправились в свой последний путь жертвы политического террора.