Палач №1 родом из Динабурга

Жанна ЧАЙКИНА
Опубликовано на сайте Грани.LV 28 апреля 2017 года 

Что и говорить – судьба играет человеком. Хотя случается и так, что человек одним выстрелом обрывает чью-то судьбу. Петр Иванович Магго, уроженец Витебской губернии, вполне подходит под оба этих утверждения.

Сначала у него была самая обычная жизнь. Латыш Петр Магго родился в 1879 году вблизи Динабурга, в небедной крестьянской семье. Жили, как и многие в округе, засевали овес да лен. Но потом, когда Петр уже служил в армии, повеяло революцией. Имея за плечами скромнейшее начальное образование и никогда до этого не интересовавшийся политикой, Магго включился в подавление революционных выступлений в Сибири (1905), а с началом Первой мировой добровольцем ушел на фронт. Был произведен в офицеры. Но тут свергли монархию, и он вступил в партию большевиков (1917), посчитав, что только она способна навести в стране порядок. Известны две партийные клички П.И. Магго – Маг и Волшебник. Понятно, что сыграла роль фамилия, но из Петра Ивановича получился маг, ужасающий в своем проявлении, и такой же волшебник.

Отчетные показатели

При поступлении в январе 1918 года на службу в ВЧК на него обратил внимание Дзержинский – председателю ВЧК понравилась готовность Магго лично казнить «врагов революции». Петра зачислили в Свеаборгский отряд ВЧК, потом в 1-ю отдельную роту при ВЧК, это был элитный отряд, охранявший самого Феликса Эдмундовича. Уточним, что отряд использовался и в качестве «персональной» расстрельной команды председателя ВЧК, казнившей без суда тех, на кого указывал Железный Феликс. Такого рода операции имели свое отличие – человека задерживали неизвестные, после чего он бесследно исчезал.

В октябре 1919 года Дзержинский назначает Магго надзирателем Внутренней тюрьмы ВЧК на Лубянке, эту работу Петр Иванович воодушевленно совмещал с расстрелами и пытками и, видимо, делал это так усердно, что через год получил должность начальника тюрьмы. Теперь не надо было «утруждать» себя личным участием в казнях, но ужас в том, что его буквально влекла чужая смерть. При таком роде занятий Петр Иванович оставался совершенно невозмутимым, очень вежливым человеком. Как в миниатюре А. Райкина о соседях: «Зарежет одного-двух, а потом опять тихий, опять скромный…»  Знавшие Магго отмечали, что внешне он скорее напоминал бухгалтера или сельского учителя.

Когда Дзержинский возглавил ВСНХ (Высший совет народного хозяйства), Магго на какое-то время остался не у дел – новое начальство решило заменить его кем-нибудь из своих. Но Петр Иванович не растерялся и попросил назначить его сотрудником для особых поручений в комендатуру ОГПУ (Объединенное государственное политическое управление). Просьбу удовлетворили (1931), и Магго вернулся к любимому делу – приведению в исполнение расстрельных приговоров. На этом поприще он дослужился до капитана Госбезопасности. Ничем не ограниченное право обрывать человеческую жизнь, было для части исполнителей особых поручений предпочтительнее любых чинов и званий. Исследователи обращают внимание на то, что в отличие от других представителей комендатуры ОГПУ Магго не уклонялся от расстрелов женщин. За суточную смену в разные периоды этот «боец невидимого фронта» казнил от 3–5 до 10–15 человек. При этом палач нередко отказывал себе в выходных и праздниках. После «исполнения» в комнате отдыха его ожидали закуски и спиртное. Исследователь Николай Ямской указывает, что по «отчетным показателям» Петр Магго далеко обогнал коллег по цеху, выбившись в палачи №1 сталинской эпохи. «Не знаю, – пишет Ямской, – сколько успокаивающих литров водки и освежающих ведер одеколона извела казна на товарища Магго за более чем 20-летний срок его чекистской службы. Но, согласно сохранившимся в архивах актам с его подписью, Петр Иванович Магго имел на своем личном палаческом счету более 10 000 расстрелянных — в среднем по 1000 убиенных в год».

Екатерина Рожаева добавляет: «После трудового дня водку пили до потери сознания. А одеколоном мылись. До пояса. Это помогало избавиться от запаха пороха и крови».

Обида на Берию

В служебной характеристике Магго значилось: «К работе относится серьезно». Знаток «особистской» темы Борис Сопельняк в своей книге «Смерть в рассрочку» описывает, как однажды, расстреляв десятка два приговоренных, Магго настолько вошел в раж, что принял за своего «клиента» стоящего рядом начальника особого отдела Попова. И заорал: «А ты чего тут стоишь? Раздевайся! Немедленно! Не то пристрелю на месте!» В итоге тот, перепуганный, еле отбился от вошедшего в раж палача.

Карьерная линия лучшего в ОГПУ—НКВД «стрелка» ужасает в своем кровавом росте.  Магго имел два класса сельской школы. Царская армия сменилась для него Красной, потом карательным отрядом ВЧК, где и взошло «черное солнце» этого палача. Магго был востребован и во время Ягоды, и при Ежове. Расстреливал и при Берии. За «самоотверженный труд» был награжден руководством НКВД и ЦК ВКП (б) орденами, грамотами ОГПУ, золотыми часами и знаком «Почетный чекист».

Но пришел 1940 год, и Петр Иванович был уволен, как, впрочем, и другие исполнители приговоров. По приказу Берии чекистов заменили военные. «Служба» в спецкомендатуре перестала быть «профессией», людей меняли каждые несколько месяцев. И как тут Петру Ивановичу не обидеться на Берию?! Магго так сильно переживал, что настрочил жалобу на имя тов. Сталина, но вождь почему-то не ответил…

И без того привыкший прикладываться к рюмке, Магго стал пить еще больше и в конце 1941 года скончался от цирроза печени. Хотя ходили слухи, что он наложил на себя руки в приступе белой горячки.

«Кстати, как закономерность, было замечено, палачей боялись все животные, даже собаки шарахались, а если и смел какой-нибудь пес тявкнуть, то только издалека, – пишет Екатерина Рожаева ("Бутырка"). – На почетную в то время должность палача могли принять только очень надежного товарища. Обязательно коммуниста и по строгой рекомендации парткома. В личных делах эти рекомендации непременно отражались.
Некоторых рекомендовали весьма лаконично, но после этого никакой конкуренции.

Кстати, многие из исполнителей были прекрасными отцами, как говорится в характеристиках: "В быту скромен и хороший семьянин". Более того, родители, жены, дети не знали, чем занимаются их сыновья, мужья и отцы. Да и зачем? Квартиры давали отличные, зарплаты и пайки еще лучше, путевки в санатории и профилактории — в любое время года. Что еще надо? Что же касалось службы в органах НКВД, так это повод для гордости, а не сомнения. И заработанный хлеб они ели с гордостью.

Для сравнения хочется привести мнение, которое высказал во время нашего с ним интервью рядовой 83-летний ветеран (не исполнитель). Человек, прослуживший более 30 лет в Бутырке тюремным смотрителем без единого выговора, не заслужил даже однокомнатной квартиры. Его близкие родственники знали, где работает их кормилец, но ни соседи, ни друзья до сих пор не в курсе! Почему? Стыдно! Но для него это был, возможно, единственный шанс прокормить семью. Увольнение с должности практически всегда было связано с проблемами здоровья».

P. S. После смерти П.И. Магго кремировали, его прах нашел пристанище в старой части престижного Новодевичьего кладбища Москвы, где в нескольких шагах от могил Гоголя, Чехова, Маяковского, боевых генералов, инженеров мирового уровня, деятелей науки и культуры находятся мемориалы «спецконтингента». На голом, без обычно полагающегося портрета мраморном квадрате лаконичная надпись: «Магго Петр Иванович (1879—1941)», – рядом многочисленные соратники по зловещему делу.

Так персональный позор смешивается с общенациональной славой на самом значимом столичном погосте. Нам же остается признать, что Динабург (Даугавпилс) на протяжении своей истории рождал не только тех, кем по праву можно гордиться…  

«Вредительство». Как газетное клише стало статьей УК

Анна Козкина
Опубликовано на сайте Медиазона 17 февраля 2017 года


Иллюстрация: Аня Леонова / Медиазона

Парадокс, но статья «вредительство» появилась в Уголовном кодексе РСФСР только в 1960 году. Чтобы выносить приговоры «вредителям» во времена Большого террора, советским судам хватало различных составов 58-й статьи — и передовиц «Правды», разъяснявших разницу между «общими недостатками работы» и контрреволюционным преступлением.

Слово «вредитель», которое в СССР служило обиходным синонимом «врага народа», вошло в обличительный лексикон власти в конце 1920-х годов. Как пишет историк и антрополог Галина Орлова, еще в первой половине десятилетия оно обозначало исключительно насекомых или животных, наносящих урон сельскому хозяйству.

В начале 1925 года газета «Правда» во время кампании против частных собственников публикует очерк «Вредители»: «Много на селе вредителей, есть полевые, садовые, огородные, амбарные, но самые вредные и отвратительные — это вредители советской сельской общественности. Их можно встретить всюду: в кооперации, в рике (районном исполнительном комитете — МЗ), на базаре, на мельнице, на сходе. Всюду они — "свои люди" — мило улыбаются властям, говорят о своей любви и преданности советской власти и тут же крадут и разрушают советское имущество».

Описывали журналисты и «другую породу вредителей»: «Сидят они в риковских канцеляриях и точат... точат... в результате видим целое имущество расхищенным, видим бесхозяйственность и волокиту».
С этого момента неологизм все чаще мелькает в газетных заметках, но «вредительство» еще не расценивается как «угроза политическому строю» — пока это скорее проступок, злоупотребление.

В 1926 году в «Правде» появляется рубрика «Вредители кооперации». А 8 февраля 1928 года газета печатает статью «Мелкие вредители» — о нецелесообразном отпуске сельским кооперативом дефицитного сукна. Автор заметки рассуждает о том, как трудно отличить банальную бесхозяйственность от преступления, которое «порождается психологией работников, общими недостатками работы». Так постепенно «вредительство» становится криминальным — теперь это понятие подразумевает уже не случайную ошибку, а преступление.

Широкое распространение термины «вредители» и «вредительство» получают после Шахтинского дела. Корреспондент «Правды» Давид Заславский в первые дни судебного процесса, который начался 18 мая 1928 года, писал об обвиняемых инженерах треста «Донуголь» так: «Вредитель — это новое слово в советском словаре. Раньше такого слова не было. Вернее, этот термин применялся только к насекомым, птицам, портящим посевы. <...> Среди людей до сей поры такой профессии не было. Те люди, что причиняли вред, не были непременно вредителями. <…> Никогда не было такого вот упорного изо дня в день подтачивания, выедания, порчи орудий производства и хозяйственной организации… Сколько угодно было небрежения, лени, наплевательского отношения, но не вредительства».

Филолог Петр Червинский в своей книге «Негативно оценочные лексемы языка советской действительности» пишет, что Шахтинское дело возвело «вредительство» в ранг «официального советского юридического термина». Как замечает ученый, борьба с «вредителями» служила «средством создания и поддержки постоянного напряжения и неуверенности каждого, делая из него <...> послушный объект манипулирования». Дела против «вредителей» помогали властям объяснять «постоянные и слишком наглядные срывы, кризисы и неудачи» в экономике и, натравливая друг на друга рабочих и специалистов, не допускать появления независимых объединений на производстве.

Долгий путь в УК

Парадокс, но при Сталине в Уголовном кодексе РСФСР не было статьи о «вредительстве» — она появится в УК лишь в оттепельном 1960-м. А в годы Большого террора дела против «вредителей» возбуждались по принятой в 1926 году статье 58.7 — «противодействие нормальной деятельности госучреждений и предприятий или соответствующее использование их для разрушения и подрыва государственной промышленности, торговли и транспорта в контрреволюционных целях». Она была включена в главу «Контрреволюционные преступления» и предполагала расстрел и конфискацию всего имущества, а при смягчающих обстоятельствах — лишение свободы на срок не меньше пяти лет.

Вторая часть статьи 58.7 — саботаж, или сознательное неисполнение служебных обязанностей, заведомо небрежное их исполнение или осложнение излишней канцелярской волокитой; эти преступления наказывались лишением свободы на срок от шести месяцев.

После внесения поправок в июне 1927-го статья 58.7 стала почти идентичной по формулировке будущей статье «Вредительство» из УК 1960 года — «подрыв государственной промышленности, транспорта, торговли, денежного обращения или кредитной системы, совершенный в контрреволюционных целях путем использования госучреждений и предприятий или противодействия их нормальной деятельности, в интересах бывших собственников или заинтересованных капиталистических организаций». Единственное существенное отличие — в статье 1960 года собственники и капиталисты уже не упоминались.
Среди других вариантов наказания статья 58.7 в редакции 1927 года предусматривала «объявление врагом трудящихся» и лишение гражданства с «изгнанием из пределов Союза ССР навсегда».

Кроме того, саботаж тогда же вывели в отдельную статью 58.14 УК, которая предполагала не меньше года лишения свободы с конфискацией имущества, а при «особо отягчающих обстоятельствах» — расстрел.
При этом сам термин «вредительство» впервые появился в УК лишь 11 лет спустя: в 1938-м, когда ВЦИК своим постановлением отредактировал статью 28, устанавливавшую возможные сроки лишения свободы. Нижнюю планку тогда повысили до года; верхнюю оставили прежней — десять лет. Однако «по делам о шпионаже, вредительстве и диверсионных актах (ст. ст. 58.1а, 58.6, 58.7 и 58.9 настоящего Кодекса)» поправка позволила назначать более длительные сроки: максимальный — 25 лет.

Однако самостоятельным составом «вредительство» стало только в Уголовном кодексе РСФСР от 1960 года — его описывала статья 69 из раздела «Особо опасные государственные преступления». Формулировка, как и было сказано, почти дословно повторяла статью 58.7 из предыдущего УК. Возможное наказание — лишение свободы на срок от восьми до 15 лет с конфискацией имущества или от двух до пяти лет ссылки.

Статья «вредительство» в Уголовном кодексе РСФСР пережила Советский Союз и действовала вплоть до 1996 года, когда в силу вступил уже российский УК.

«Вредители» в суде: Шахтинское дело и другие процессы

Первое громкое дело «вредителей» — Шахтинский процесс. 10 марта 1928 года в газете «Правда» вышло сообщение прокурора Верховного суда СССР: «На Северном Кавказе, в Шахтинском районе Донбасса, органами ОГПУ при полном содействии рабочих раскрыта контрреволюционная организация, поставившая себе целью дезорганизацию и разрушение каменноугольной промышленности этого района <…> Тщательный анализ многочисленных дезорганизующих промышленность явлений (пожары, взрывы, порча машин, завалы шахт) привел к обнаружению контрреволюционных преступников».

Утверждалось, что «руководящий центр» группы составили бывшие собственники и акционеры каменноугольных предприятий Донбасса, находящиеся за границей и связанные с агентами «германских промышленных фирм и польской контрразведкой».

В подпольной организации якобы состояли инженеры, техники и служащие, «многие из них были раньше агентами белой контрразведки». Следователи настаивали, что «ненужные затраты капитала», снижение качества продукции, затопления и взрывы на шахтах были результатом саботажа. «Закупалось за границей ненужное оборудование, иногда устарелые машины, иногда, наоборот, самые новейшие, применение которых заводами было невозможно по техническим условиям южноугольного района», — отмечал прокурор. Главной же задачей заговорщиков был «срыв всей промышленности» и ухудшение обороноспособности СССР.

Фигурантам дела предъявили обвинения по статьям 58.7 и 58.11 УК (организационная деятельность по подготовке государственных преступлений). В сообщении говорилось, что обвиняемые уже арестованы. При этом первые аресты прошли еще в июне 1927 года — через месяц после того, как в Шахтах начались волнения горняков.

Согласно документам из архива президента России, заместитель председателя ОГПУ Генрих Ягода доложил Сталину о раскрытии контрреволюционной организации в Шахтах 2 марта 1928 года.
Перед группой следователей, которые вели дело, поставили задачу любыми средствами добиться чистосердечных признаний и придать процессу «общегосударственный характер», пишут авторы сборника «Репрессированные геологи». Обвиняемых на трое суток и больше лишали сна, запугивали, обещая неприятности их родным; на допросах арестантам зачитывали текст будущих показаний, который им предстояло повторить в суде. В итоге некоторые из фигурантов дела признались в умышленном вредительстве, получении денег от зарубежных сообщников и рассказали о планах по переброске оружия из-за границы.

Судебные слушания начались 18 мая 1928 года. Верховный суд СССР под председательством ректора МГУ Андрея Вышинского рассматривал дело в Колонном зале Дома Союзов. Процесс был открытым и длился 41 день. На улицах шли демонстрации, участники которых требовали максимально сурового наказания для «вредителей».

Гособвинителями выступали Николай Крыленко и Григорий Рогинский; кроме того, в процессе участвовали 42 обвинителя от общественных организаций. Обвиняемыми по делу проходили 53 человека, их защищали 15 адвокатов. Большинство обвиняемых, 35 человек, были горными инженерами с дореволюционным образованием.
23 подсудимых отрицали вину, десять человек признали ее частично, остальные — признали полностью.

Суд приговорил 11 обвиняемых к расстрелу; шестерым высшую меру заменили лишением свободы на 10 лет. Четверо (двое из них — германские поданные) были освобождены, еще четверо получили условные сроки. Остальных приговорили к срокам от одного до 10 лет.

«Нельзя считать случайностью так называемое шахтинское дело. "Шахтинцы" сидят теперь во всех отраслях нашей промышленности, — говорил Сталин на пленуме ЦК в апреле 1929 года. — Многие из них выловлены, но далеко еще не все выловлены. <…> Буржуазное вредительство есть несомненный показатель того, что капиталистические элементы далеко еще не сложили оружия, что они накопляют силы для новых выступлений против Советской власти».

В конце 2000 года Генпрокуратура России реабилитировала всех осужденных по Шахтинскому делу: ведомство заключило, что аварии и затопления на шахтах были следствием послереволюционного упадка промышленности Донбасса.

Тем не менее, именно Шахтинский процесс сформировал стандарты уголовного преследования «вредителей». С 25 ноября по 7 декабря 1930 года в Москве слушалось дело Промпартии. Обвинителем по нему также выступал Крыленко, председательствовал — Вышинский. На скамье подсудимых на этот раз оказались восемь человек, в основном, ученые и технические специалисты — директор Теплотехнического института Леонид Рамзин, зампред производственного сектора Госплана Иван Калинников, инженер Всесоюзного текстильного синдиката Ксенофонт Синтин. В этот раз вину признали все фигуранты дела. По версии следствия, они пытались спровоцировать экономический кризис, который стал бы прелюдией к иностранному военному вторжению, а также в шпионаже и диверсионной работе по заданию Генштаба Франции.
Пятерых подсудимых тогда приговорили к расстрелу, но затем это наказание заменили сроками до 10 лет. Остальные фигуранты дела Промпартии получили по восемь лет лагерей.

В 1931-32 годах на советских электростанциях участились аварии — из строя выходили котлы, моторы, турбины и генераторы. Это стало поводом для еще одного дела «вредителей». Эксперты, привлеченные обвинением, утверждали, что поломки оборудования были результатом «преступной небрежности или прямого вредительства». 17 фигурантов дела — начальников нескольких электростанций, их подчиненных и сотрудников английской фирмы «Метрополитен-Виккерс», инженеры которой обслуживали станции — обвинили по четырем статьям, в том числе по 58.7 УК. Помимо вредительства им инкриминировали сбор секретных сведений военно-государственного значения и передачу их британцам. ВС приговорил троих подсудимых к 10 годам лагерей с конфискацией всего имущества. Двух британцев осудили на три и два года лишения свободы, еще трое отделались выдворением из СССР, один был оправдан. Остальные обвиняемые получили сроки от полутора до восьми лет лагерей; лишь один — гражданин СССР — был оправдан.

В марте 1930 года кампания против «вредителей» коснулась нефтяников — «Нефтяной бюллетень» вышел со статьей о невыполнении плана «Азнефтью» и вредительстве на предприятии. Вскоре были арестованы инженеры, руководившие нефтяной промышленностью Баку. Аресты продолжились и в 1931 году; в 1937-м как вредителей арестовали нескольких высокопоставленных чиновников — например, начальника Главного управления нефтяной промышленности Михаила Баринова.

В 1954 году по «вредительской» статье 58.7 осудили следователя Михаила Рюмина, который вел одиозное «дело врачей». Верховный суд признал его виновным в фальсификации материалов, «на основании которых были созданы провокационные дела и произведены необоснованные аресты ряда советских граждан, в том числе видных деятелей медицины».

«Как показали в суде свидетели, Рюмин, применяя запрещенные советским законом приемы следствия, принуждал арестованных оговаривать себя и других лиц в совершении тягчайших государственных преступлений — измене Родине, вредительстве, шпионаже», — писала «Правда» в июле 1954 года. Ввиду «особой опасности вредительской деятельности» Рюмина приговорили к расстрелу.

От «вредительства» к «шарашкам»

Осужденными по «вредительским» статьям чаще всего становились профессора и инженеры. В 1931 году коллегия ОГПУ по статье 58.7 и 58.11 УК (организация вредительства) осудила 50-летнего профессора Сельхозинститута Михаила Архангельского на пять лет лагерей; лишение свободы затем заменили высылкой в Сибирь.

В 1933 году по тем же статьям к расстрелу приговорили 50-летнего селекционера Зональной опытной станции зернового хозяйства, профессора Виктора Берга из Омска. Год и четыре месяца лагерей по статье 58.7 УК получил в 1930 году инженер Народного комиссариата путей сообщения Евгений Блиняк. Через два года в Казахстан сослали профессора Казанского государственного ветеринарного института Михаила Крылова, осужденного по статьям 58.7 и 58.11 УК. Все они позже были реабилитированы.

В 1989 году возглавляемая Александром Яковлевым Комиссия по реабилитации установила, что только за 1929-30 годы как «вредителей» в СССР осудили более 600 ученых и инженеров. Как отмечает «Мемориал», борьба с «вредительством» в первую очередь касалась высококвалифицированных специалистов — поэтому она стала главным источником кадров для «шарашек», где осужденные продолжали работать по специальности.

Свой последний приказ "основатель Магадана" Эдуард Берзин подписал 79 лет назад

Опубликовано на сайте MagadanMedia 3 декабря 2016 года

Через несколько недель его арестовали, а спустя восемь месяцев расстреляли

Первый директор "Дальстроя" Эдуард Берзин за день до своего отпуска, 3 декабря 1937 года, подписал приказ № 391 о назначении Карпа Павлова своим заместителем. На следующий день "основатель Магадана" отправился "на материк", чтобы провести свой заслуженный отдых и решить часть накопившихся дел. Буквально через 15 дней, 19 декабря (по некоторым данным 8 февраля 1938 года), недалеко от Москвы его арестовывают, как организатора и руководителя "Колымской антисоветской, шпионской, повстанческо-террористической, вредительской организации", сообщает ИА MagadanMedia.


Первый директор Дальстроя Эдуард Берзин за своим
рабочим столом.
Фото: Из архивов магаданцев

Последние дни Эдуарда Берзина

В Магадане по традиции каждый пароход встречали и провожали торжественно, 3 декабря для всех отъезжающих в отпуск был прощальный ужин, а на следующий день у борта "Феликса Дзержинского" гремел оркестр и произносились речи. Но когда Эдуард Петрович подошел к трапу, часовой потребовал документы.

Берзин спокойно достал бумаги и поблагодарил часового за хорошее несение службы. Возглас вохровца неприятно задел провожающих. Многим показалось тогда, что провожают они своего директора не в отпуск, а насовсем.

Писатель Михаил Белов в отрывках романа "Из моего времени" рассказывал:

В Москве поезд приехали встречать жена Берзина с сыном и дочерью. Состав медленно подошел к перрону. Открылась дверь вагона, спрыгнула на перрон проводница, а мужа не видно было. Из вагона вышел шофер Берзина Ян Круминь, жена бросилась к нему, он ответил по-латышски, что Эдуард Петрович задержан в Александрове. В это время в квартире Берзина шел обыск.

"Двое людей тщательно делали свое привычное дело. Эти люди собирали в чемодан альбом фотографий, фотоаппарат, фотографии времен гражданской войны. Исчезла и шашка с орденом Красного Знамени на эфесе — награда за разоблачение заговора Локкарта в 1918 году.

Эдуард Берзин со своей женой Эльзой.
Фото: Из архивов магаданцев

Поезд прибыл на станцию Александров. До Москвы оставалось еще 100 км. Но как только поезд остановился, в вагон вошли люди в форме НКВД. Берзину предъявили ордер на арест, подписанный наркомом Николаем Ежовым, потребовали снять орден Ленина, которым директор Дальстроя был награжден в 1935 году за освоение Колымы. Эдуард Петрович всегда носил награду на своей гимнастерке рядом со значком "Почетный чекист". Людям, пришедшим его арестовать, он спокойно сказал: "Лучше это сделайте вы сами".

И с него сорвали орден и значок. Арестованного доставили в Лефортовскую тюрьму. Берзина допрашивали работники наркомата. Ни одно обвинение не было доказано, а относились они к нему как к предателю, врагу народа. Семь с лишним месяцев физических страданий и душевных мучений…"

Лишить воинского звания и подвергнуть высшей мере наказания – расстрелу с конфискацией имущества. Приговор окончательный и в силу постановления ЦИК СССР от 1 декабря 1934 года подлежит немедленному исполнению.

Весной 38-го Эдуарда Берзина исключают из партии, а 1 августа за измену Родине, подрыв государственной промышленности, совершение террористических актов и организационную деятельность, направленную на свержение существующего строя, Военной коллегией Верховного суда СССР его приговаривают к высшей мере уголовного наказания. Через 20 минут его расстреляли. Труп куда-то утащили. Приговор исполнил Начальник 12-го отделения 1-го спецотдела НКВД СССР, лейтенант госбезопасности Шевелев. Позже выяснилось, что тело Берзина после расстрела было вывезено на окраину Москвы — на спецобъект "Коммунарка", где вместе с другими трупами расстрелянных сотрудниками НКВД сброшено в общую яму. Его останки в настоящее время находятся там.

В следственном деле № 16283 с пометкой "хранить вечно" зафиксированы последние слова Берзина перед казнью:

Партия и правительство поручили Дальстрою освоение Колымы. Дальстроевцы не жалели сил и здоровья, чтобы выполнить задание. Не обошлось, конечно, без ошибок и недостатков, но за это дают выговор по службе, а не расстрел.

Дом Эдуарда Берзина в Магадане.
Тогда улица Берзина, ныне – часть проспекта Карла Маркса.
Фото: Из архива Александра Глущенко

Магаданский историк Давид Райзман писал о том, как было сфабриковано "дело Берзина" и Колымской антисоветской повстанческой организации: "По поручению органов НКВД некто Семенов, бывший профессор обществоведения из Ростова-на-Дону, осужденный за троцкизм, стал автором этого "дела", в котором он обосновывает обвинения Берзина в том, что с его ведома пароходами отправляли золото для финансирования контрреволюционной деятельности, создания повстанческой армии с целью отторжения Северо-Востока России в пользу Японии".


После ареста Берзина магаданские партийцы
в срочном порядке собрали общественность
и переименовали улицу Берзина в улицу Сталина.
Фото: Из архива Александра Глущенко

Берзинский пряник для заключенных

Гуманное отношение Эдуарда Берзина к заключенным тоже было расценено как вредительский шаг. Одно из предъявленных обвинений гласило: "Нарушение минимальных основ лагерного режима, установление одинаковой платы з/к и вольнонаемным и целый ряд вопиющих нарушений привели к разложению лагеря и срыву трудовых навыков и норм".

Известный писатель Варлам Шаламов не раз упоминал в своих произведениях директора "Дальстроя": "Первый колымский начальник с правами высшей партийной, советской и профсоюзной власти в крае, зачинатель Колымы, расстрелянный в 1938 году и в 1956 году реабилитированный, бывший секретарь Дзержинского, бывший командир дивизии латышских стрелков, разоблачивший знаменитый заговор Локкарта, – Эдуард Петрович Берзин пытался, и весьма успешно, разрешить проблему колонизации сурового края и одновременно проблемы "перековки" и изоляции. Зачеты, позволявшие вернуться через два-три года десятилетникам. Отличное питание, одежда, рабочий день зимой 4–6 часов, летом – 10 часов, колоссальные заработки для заключенных, позволяющие им помогать семьям и возвращаться после срока на материк обеспеченными людьми".

"Заключенные стали первыми героями легендарной в истории Колымы зимней тракторной переброски грузов через перевалы в 1934 году при морозе свыше 55 градусов. Оказалось, обиженный горемыка-мужик тоже способен на подвиг. Директор Дальстроя моментально выписывал им освобождение за этот подвиг, несмотря на то, сколько им оставалось еще сидеть.

То же самое – мгновенное освобождение – распространялось на заключенных, выполнявших в сезон норму на 200%. Система Берзина была гуманной, системой "пряника без кнута".

Вольнонаемные на Колыме закреплялись с большим трудом, не выдержав тяжелых условий, уезжали. Способен работать был только зек. Берзин понимал это и старался, как мог, поощрять "колымармейцев" (как он их называл). По зарплате они приравнивались к вольнонаемным, и получали по 800–1500 рублей, отправляя большую часть денег на материк (средняя зарплата в стране была 250–300 рублей). Система зачетов, когда можно было значительно скостить свой срок, сохранялась, и это было мощнейшим стимулом. При этом рабочий день летом был 10 часов в день, в декабре –6 часов, в январе-феврале – 4 часа", – вспоминал Варлам Шаламов.

"Я обеспечил вам нормальную жизнь, вы должны обеспечить мне план"

В 1929 году Эдуард Берзин оказался на хозяйственной должности. Возглавил строительство целлюлозно-бумажного комбината на Северном Урале. Именно там, на Вишере, им был впервые использован хозрасчет в работе с заключенными, опыт которого позже успешно применялся и на Колыме.

В Вишерлаге Берзин выстроил отличную инфраструктуру, которой тогда не могли похвастаться даже города на воле. Варлам Шаламов вспоминал:

"Принимать новый лагерь летом 1930 года прибыл из ОГПУ Берман. Лагерная зона, новенькая, "с иголочки", блестела. Каждая проволока колючая на солнце блестела, сияла, слепила глаза. 40 бараков — соловецкий стандарт 20-х годов, по 250 мест в каждом на сплошных нарах в два этажа. Баня с асфальтовым полом на 600 шаек с горячей и холодной водой. Клуб с кинобудкой и большой сценой. Превосходная новенькая дезкамера. Конюшня на 300 лошадей".

Легендарный пароход "Сахалин".
Фото: Из архивов магаданцев

С 1930 года концлагеря превратились в тресты. ГПУ заказало и получило для зеков валенки, ботинки, сапоги, бушлаты, фуфайки, ватные брюки, гимнастерки, шапки, рукавицы и даже накомарники.

Такая "перестройка" лагерной системы ОГПУ не замедлила сказаться на результатах строительства. Химкомбинат на Вишере трудом зеков был сдан за полтора года вместо двух. "Я обеспечил вам нормальную жизнь, вы должны обеспечить мне план", — говорил заключенным Берзин. Подсчеты экономистов показали, что производительность труда заключенных была на 70% выше, чем у вольных. В бригадах зеков в два раза было меньше производственного травматизма и аварийных ситуаций.

"Система Берзина" доказала свою эффективность, и Сталин распространил ее на все лагеря, которые были созданы при больших стройках.

В ноябре 1931 года был организован государственный трест "Дальстрой", руководство которого прибыло в Нагаево в марте 1932 года на пароходе "Сахалин" вместе с вольнонаемными и заключенными специалистами с Вишеры.

Эдуард Берзин на борту парохода "Сахалин"
со стрелками военизированной охраны следует
к новому месту службы – на Колыму.
Фото: Из архивов магаданцев

Страна остро нуждалась в валюте на индустриализацию — золоте, которого много было на Дальнем Севере. Сталин здраво рассудил, что только "система Берзина" способна в экстремальных условиях Колымы дать быстрый результат. С 1933 по 1937 год численность зеков там выросла с 27 тысяч до 80 тысяч.

На плечи Эдуарда Берзина легла колоссальная нагрузка: освоение Колымы начиналось с нуля, создавались прииски, прокладывалась Колымская трасса, строились горняцкие поселки и город Магадан. Все это время он не имел заместителя. Производство росло, расширялось, и директор "Дальстроя" почти не знал выходных.

Стройку в поселке Нагаево Эдуард Берзин
контролировал лично.
Фото: Из архивов магаданцев

На своей машине даже в 50-градусные морозы выезжал на горные предприятия. Не раз случалось, что отказывала спина, и Эдуарда Петровича приносили домой врачи на носилках. Местные врачи лечили как могли, и он никогда не долечивался – лишь бы быстрее подняться да работать. Дальстрой из года в год удваивал золотодобычу. В 1937 году золотодобытчики Колымы тоже дали два годовых плана (было добыто 51,4 тонны золота — на 80 тысяч заключенных). С трудовой победой дальстроевцев поздравил Сталин.

"Ровно 5 лет, 10 месяцев и 15 дней было у Эдуарда Петровича на то, чтобы заложить город, построить первые причалы морского порта, промышленные предприятия, электростанцию, — пишет ягоднинский исследователь истории Иван Паникаров в книге "Колымский ГУЛАГ в 30-е годы". — При нем открылись первая школа и школы-интернаты для детей местного населения, библиотека, появились киноустановки в двух добротных клубах из рубленого леса для показа немых, а потом и звуковых фильмов. Уже в год его приезда в системе Управления Северо-Восточных исправительно-трудовых лагерей (УСВИТЛа) был создан небольшой театральный коллектив, с которого началась история Магаданского государственного музыкально-драматического театра. В центре будущего Магадана, по указанию Эдуарда Петровича, оставили нетронутым огромный таежный массив, чтобы превратить его в городской парк культуры и отдыха. Глядя сегодня на фотографии 30-х годов, с удивлением узнаешь в старых просеках парка современные асфальтовые дорожки, остатки строений тех лет и испытываешь чувство огромной благодарности к людям, которые еще в те страшные годы думали о нас… А через два года после приезда первого директора Дальстроя Колыма стала ведущим валютным цехом страны!"

Давид Райзман писал:

Берзин был сыном советской эпохи. Он верно служил партии большевиков и советской власти. И в беззакониях, творящихся в стране, в том числе на Колыме, также замешан, как и руководители ВКПб и СССР. В этом его личная трагедия. Все же, объективно оценивая заслуги Эдуарда Берзина в освоении некогда пустынной окраины, в превращении ее в промышленный район России, надо хранить о нем память.



Дом Эдуарда Берзина.
Фото: Из архива Александра Глущенко

Лишь в 1956 году Эдуарда Берзина реабилитировали. В 1961 году прииск Верхний Ат-Урях на Колыме переименовали в прииск имени Берзина. В Магадане его именем назвали улицу на 31-м квартале, в 1988 году там же на здании школы № 15 появилась мемориальная доска в честь первого директора Дальстроя. И как дань уважения одному из руководителей строительства будущего города Магадана перед зданием мэрии города в 1989 году был установлен бюст Эдуарду Берзину.

Кулацкая карта бита

Ольга Бондарева
Опубликовано на сайте БелПресса 3 ноября 2016 года

О чём писала «Белгородская правда» во время коллективизации и борьбы с кулаками

Раскулачивание – одна из самых трагических страниц нашей истории. Сотни публикаций газеты с 1922 по 1934 год посвящены разоблачениям злостных врагов советской власти. Более того, в 1929–30-е годы борьба с кулаками стала главной темой издания. Понять, что происходило в то время, чем вызваны те или иные публикации, сегодня помогают архивные материалы, в том числе и те, с которых снят гриф «Совершенно секретно».

Злостный элемент

То, что кулак – независимая и очень влиятельная сила и пускать во власть его ни в коем случае нельзя, Советы поняли в первые годы своего становления. Родовитые землевладельцы сразу после революции эмигрировали или отправились «в места не столь отдалённые». А зажиточные крестьяне ещё долго оставались внутри сёл тем нарывом, который мог реально противопоставить власти и хозяйственные успехи, и собственную идеологию.
В начале 1920-х годов «Белгородская правда» (тогда выходила под названиями «Известия Белгородского уездного исполнительного комитета рабочих, крестьянских и красноармейских депутатов и уездного комитета РКП(б)», «Трудовой день», «Белгородская газета») только покусывала кулацкую часть населения, обвиняя главным образом в занятии плодородных земель, спаивании и закабалении бедноты. Объясняла, чем отличается кулак от зажиточного крестьянина: он не только владеет «лишними» орудиями производства, но и эксплуатирует батрацкий труд.
География же критики кулаков напрямую зависела от активности селькоров. Например, если верить газете за 1924–25 годы, то можно подумать, что кулацкое засилье наблюдалось лишь в Пушкарской и Висловской волостях.
С началом коллективизации в 1927 году, а особенно после провала хлебозаготовок в 1928-м, на кулака, главного виновника всех неудач, объявили настоящий крестовый поход. Теперь газета была обязана найти и разоблачить злостный элемент в каждом селении. В начале 1929 года кулацкими стали целые сёла: Стрелица, Лихая Поляна, Булановка и многие другие.

Тяжёлая ситуация

Устанавливая на 1929 год план хлебозаготовок, власти не уповали, как раньше, что хлеб наполнит закрома самотёком.
Теперь в самом начале заготкампании нажим делался не только на сознательность бедняков и середняков, но и на то, чтобы изъять у зажиточных крестьян зерно до того, как они продадут его на рынке.
«Ни красный петух, ни обрез не избавят кулака от сдачи хлебных излишков», – констатировала газета 9 октября 1929 года.
Всё это время она пристально отслеживала, кто укрывал зерно. И предупреждала о том, что ждёт уклонистов: по ст. 61 УК РСФСР за отказ от выполнения повинностей виновному грозил штраф до пятикратного размера стоимости наложенного задания, лишение свободы или исправительно-трудовые работы на срок до одного года. А кулаков или группу лиц ждало лишение свободы на срок до двух лет с конфискацией всего или части имущества. Имена нарушителей с самыми уничижительными формулировками публиковали в газете.
Но крестьяне были обременены не только хлебозаготовками, но и единым сельскохозяйственным налогом, страховыми платежами, займом, сбором семфонда и прочими повинностями. «Излишки» выжимали буквально силой и у всех крестьян без разбора – газета публиковала в том числе жалобы бедняков на опустошение амбаров ревизионными комиссиями. Но во властных кулуарах считали, что «обострение с некоторой частью крестьянства может быть оправдано, если хлеб будет взят».
И хлеб взяли – в начале ноября 1929 года Шебекинский, Грайворонский и Белгородский районы даже перевыполнили план по хлебозаготовкам, остальные районы близки к 100-процентной норме. Только терпение народа, что называется, дошло до предела. Ситуацию усугубили административные методы создания колхозов, куда людей загоняли чуть не силой, обобществление крестьянского имущества и массовое закрытие церквей.
К марту 1930 года (а в некоторых районах ещё раньше) в Белгородском округе сложилась тяжёлая ситуация, которая привела к массовому выходу из колхозов и открытым бунтам.

Обратный ход

Вот несколько цитат из множества докладных райкомовских руководителей и сводок ОГПУ того времени.
«7/III в селе Головчино прошло собрание 200 женщин, которые выступали против колхоза. В этот же день четырьмя гражданами взят обобществлённый инвентарь, разбирая инвентарь, они объявили, что колхоз распадётся».
«16/III в селе Мощёном Грайворонского района у здания сельсовета собралась толпа женщин – около 200 человек, которая потребовала возвращения рабочего скота, причём толпа пыталась избить уполномоченного РИК…»
«В селе Солдатском Ракитянского района произошли массовые беспорядки с участием тысячной толпы. Восставшие избивали активистов, разобрали обобществлённых лошадей. Для усмирения вызвали вооружённый отряд, который арестовал 15 кулаков».
«30/III по целому ряду мест наблюдался буйный рост колхозов… И после разъяснения о добровольном вступлении в колхоз и обобществлении этот рост принимает обратную форму: в с. Вишнёвом Беловского района, состоявшем из 530 дворов, вышли 330; в селе Гочево Беловского района из 170 дворов вышли 129…»

Полный контроль

В это время фиксировались любые разговоры и даже намёки на недовольство политикой партии в отношении крестьян. Так, в селе Борисовка учитель Николаенко имел неосторожность высказаться:

«Некоторых раскулачивают просто случайно. Мало ли что можно приписать человеку. Мы живём в такой век, когда припишут сколько угодно и каких угодно уклонов, сделают контрреволюцию, вышлют, расстреляют и всё что угодно…»

Борисовский кулак Кирилл Козлитин в разговоре с членом сельского совета утверждал:

«Вы дураки, что не можете доказать вождям власти, что хлеба засыпать не будем, обобществлять ничего не желаем, в колхоз идти не хотим, пусть бы вас за это арестовали, но зато вы можете гордиться, что пострадали за народ».

В воинской части Белгорода зафиксировали разговор новобранцев:

«Нас насильно заставляют сеять свёклу, а сахар получают рабочие. Рабочему – всё, а нам – ничего».

Командный состав вчерашние крестьяне называли бандитами…

Но пересудами дело не заканчивалось. В коммунистов и активистов стреляли, им подбрасывали устрашающие записки, а имущество – жгли. В ежемесячной оперативной областной сводке Белгородского ГПУ графа «убийство представителя власти» не пустовала.
А газета пестрела требованиями жестоко покарать виновных, сообщениями о судах и расстрельных приговорах.

Ну и озверел

О том, какое настроение поселил террор в рядах партийцев, газета, разумеется, не рассказывала. При этом Белгородский окружной комитет в конце 1929 года сообщал в Курск, что «за последнее время среди отдельных партийцев появились пессимистичные настроения, граничащие с желанием тем или иным путём уйти от затруднений, вплоть до симуляции и т. д.».
Складывались эти выводы из донесений районных руководителей. Так, например, из Беловского района секретарю Белгородского окружного комитета ВКП(б) Павлу Павловцеву писали:

«…Кулак этот действительно штука, ну и озверел, наступает прямо, что он думает, чёрт его знает, ТАК НАХАЛЬНО ДЕЙСТВУЕТ… Переговорите со Штанковым» (начальником Белгородского окружного ГПУ – прим. ред.).

Тем не менее газета ни одной буквой не давала усомниться, что установка партии на истребление кулака как класса будет выполнена.

Сверх нормы

Сообщая о репрессиях к единичным кулакам, газета не рассказывала об истинных масштабах репрессий. 30 января 1930 года политбюро ЦК ВКП(б) приняло постановление «О мероприятиях по ликвидации кулацких хозяйств в районах сплошной коллективизации». Этот документ разделил всех кулаков на три группы: первая – контрреволюционный актив и организаторы террористических актов и восстаний; вторая – часть контрреволюционного актива из наиболее богатых кулаков; третья – остальные кулаки. Наказание к каждой группе применялось согласно степени «вины»: высшая мера, концлагерь, выселение с конфискацией имущества.
Вот показательный эпизод в общей картине антикулацкой кампании на нашей территории. Согласно отчёту начальника Белгородского окружного ГПУ, только 12 марта 1930 года двумя эшелонами «в северный край» отправили 656 белгородских «кулацких» семей – 3 280 человек. Среди них было 1 449 детей. Уточнялось, что «105 человек выслано сверх нормы».
Норма эта была установлена для каждого района. И выполнялась или перевыполнялась по усмотрению местного начальства.
Так, Борисовский и Белгородский районы недовыполнили план на 8 семей, Грайворонский – на 11, Прохоровский – на 5, Беловский – на 9. С перевыполнением шли Корочанский район (59 семей к 53 запланированным), Шебекинский (52 к 50) и Томаровский (47 к 35).
Все репрессированные в то время белгородские «кулаки» относились ко второй группе.

Не в коня корм

Что же касается экспроприированного имущества кулаков, то оно не сильно обогатило колхозы, большая часть его от безалаберного отношения просто погибла или была присвоена руководителями.
Так, например, в докладной записке окружному комитету партии сообщалось, что «в селе Дроновка Краснояружского района во дворе председателя и соседнем дворе находятся несколько сундуков, стулья, столы, скамейки. Никакого присмотра за этим имуществом не имеется. Всё это ломается, а колхоз не обращает на это никакого внимания».
Начальник БОООГПУ Штанков докладывал, что «в с. Чуланово Борисовского района при раскулачивании кулака Мухина было взято 30 семей пчёл, которые находятся без всякого надзора, две семьи уже уничтожено… В селе Белице уполномоченным от окр. исполкома Бражниковым взято при раскулачивании 8 шт. резаных гусей, 40 кусков сала, банки мёда, варенье».

Перегнули палку

Поспешность и предвзятость, с которой на местах определяли кулаков, признали перегибом. 12 марта эшелон с белгородскими «кулаками» отправился на север, и в этот же день Курский комитет партии поручил исправить на местах перегибы и извращения кампании по ликвидации кулачества как класса. Районам предписывался пересмотр всех дел, выделение середняцких семей в отдельные группы, возвращение им отобранного имущества.
О том, что в белгородском деле много ошибок, установила в том числе и оперативная сводка ОГПУ от 06.03.1930 (разумеется, совершенно секретная). В ней отмечались недобросовестность и халатность районных властей в проведении раскулачивания: в 40 процентах случаев для этого не имелось экономического обоснования. В прохоровской группе, например, уполномоченные выявили середняков и бедняков. На возражения сотрудников ОГПУ о незаконности их выселения представители районов настаивали, что данные лица являются «психологическими кулаками». Увы, и личные мотивы были неизбежны.

Смазывать не собирались

Руководство Белгородского округа перегибы раскулачивания признало оперативно. В газете от 12 апреля 1930 года опубликована статья, где «с исключительной резкостью выдвигались и выдвигаются вопросы борьбы с искривлениями».
В ответ на критическое выступление курской газеты в свой адрес секретарь Белгородского окружного комитета ВКП(б) тов. Павловцев утверждал, что «ошибок нашего Белгородского округа по вопросам искривления партийной линии, так же как и в вопросе коллективизации, было много, смазывать их ни в какой мере мы не собирались, и я наоборот призывал и призываю всю партийную организацию решительно исправлять допущенные ошибки».

От родни отказываюсь

Ещё весь 1931 год белгородская газета жёстко боролась с «кулацким элементом» или приближенными к нему подкулачниками, печатала объявления об аукционах по распродаже кулацкого имущества.
К 1932 году ликвидационная кампания утихла: врагами колхозов стали уже не конкретные люди, а кулацкие настроения и тенденции. Видимо, как класс кулачество было действительно ликвидировано.
Лишь иногда, вплоть до 1934-го, в газете проскакивали объявления о том, что тот или иной белгородец порывает с родителями-кулаками и при этом меняет фамилию.

Политическая репрессия

Сегодня есть разные мнения о роли кулаков в сельскохозяйственной экономике России (по логике привлечения наёмного труда его продолжателями называют современных фермеров), о том, как повлияло уничтожение зажиточных крестьян на становление колхозов и отток людей из сёл.
А юридическое определение раскулачивания вынес 30 марта 1999 года Верховный суд РФ:

«Раскулачивание – политическая репрессия, применявшаяся в административном порядке местными органами исполнительной власти по политическим и социальным признакам на основании постановления ЦК ВКП(б) от 30 января 1930 года «О мерах по ликвидации кулачества как класса».

И напоминание об этом страшном периоде, сломавшем тысячи человеческих судеб, сохранилось в том числе в областной белгородской газете.

***

Редакция благодарит сотрудников Государственного архива Белгородской области и Государственного архива новейшей истории Белгородской области за помощь, оказанную при подготовке материалов.

Разрушение общества

Сергей Сергеев
Опубликовано на сайте «Агентство Политических Новостей» 28 сентября 2016 года

Русское общество после реформ 1860-х гг. и особенно после реформ П.А. Столыпина имело внушительную тенденцию к росту самоорганизации. Захватившим власть большевикам понадобилось немало усилий, чтобы не просто искоренить эту тенденцию, но и практически тотально разрушить все социальные структуры «проклятого прошлого».

Компартия совершенно логично начала наступление на общество с запрета всех политических организаций, способных организовать и возглавить народное сопротивление. Ещё в Гражданскую вне закона оказались все «буржуазные» партии. Затем пришла очередь левых. В 1921 г. репрессии обрушились на анархистов. В 1922 – 1923 гг. были разгромлены эсеры, по итогам выборов в Учредительное собрание 1918 г. – самая популярная партия в России. В 1931 г. прошёл последний крупный показательный процесс над меньшевиками.

В 20-30-х гг. продолжалось систематическое изничтожение русской интеллигенции, которую пока ещё не удалось окончательно поставить на колени и которая пыталась оппонировать новой власти в духе протестов либеральной общественности накануне революции 1905 года. Скажем, на Всероссийском агрономическом съезде (март 1922 г.), по мнению компетентных органов, «общественная агрономия показала себя противником Советской власти и сторонником восстановления буржуазного порядка». В мае того же года на 1-м Всероссийском геологическом съезде была принята следу­ющая резолюция: «Русские ученые остро чувствуют гражданское бесправие, в котором пребывает сейчас весь народ, и полагают, что уже наступило время для обеспечения в стране элементарных прав человека и гражданина, без чего никакая общеполезная ра­бота и научная, прежде всего, не может протекать нормально».

Но длань красного самодержавия оказались куда тяжелей, чем у самодержавия романовского. Постановление Политбюро «Об антисоветских группировках среди интеллигенции» от 8 июня 1922 г. гласило, что отныне «ни один съезд или всероссийское совещание спецов (врачей, агрономов, инженеров, адвокатов и проч.) не может созываться без соответствующего на то разрешения НКВД РСФСР. Местные съезды или совещания спецов разрешаются губисполкомами с предварительным запросом заключения местных отделов ГПУ (губотделов)». ГПУ предписывалось «произвести… перерегистрацию всех обществ и союзов (научных, религиозных, академических и проч.) и не допускать открытия новых обществ и союзов без соответствующей регистрации ГПУ.

Незарегистрированные общества и союзы объявить нелегальными и подлежащими немедленной ликвидации». ВЦСПС было предложено «не допускать образования и функционирования союзов спецов помимо общепрофессиональных объединений, а существующие секции спецов при профсоюзах взять на особый учет и под особое наблюдение. Уставы для секций спецов должны быть пересмотрены при участии ГПУ. Разрешение на образование секций спецов при профобъединениях могут быть даны ВЦСПС только по соглашению с ГПУ».

Политотделу Госиздата совместно с ГПУ надлежало «произвести тщательную проверку всех печатных органов, издаваемых частными обществами, секциями спецов при профсоюзах и отдельными наркоматами (Наркомзем, Наркомпрос и пр.)». Первостепенное внимание в цитируемом документе уделялось высшей школе – было решено «в целях обеспечения порядка в в[ысших] у[чебных] заведениях образовать комиссию из представителей Главпрофобра и ГПУ (…) и представителей Оргбюро ЦК для разработки мероприятий по вопросам: а) о фильтрации студентов к началу будущего учебного года; б) об установлении строгого ограничения приема студентов непролетарского происхождения; в) об установлении свидетельств политической благонадежности для студентов, не командированных профессиональными и партийными организациями и не освобожденных от вноса платы за право учения… Той же комиссии (…) выработать правила для собраний и союзов студенчества и профессуры». 23 ноября ГПУ издало циркуляр своим органам по работе в вузах с тем, чтобы на каждого профессора и политически активного студента составлялась личная картотека, формуляр, куда бы систематически заносился осведомительский материал.

В августе-сентябре 1922 г. на пресловутых «философских пароходах» были высланы за границу более ста выдающихся русских интеллектуалов. В конце 20-х – начале 30-х гг. практически одновременно произошёл разгром едва ли не всех видов интеллигенции – инженеров («Шахтинское дело», «дело Промпартии»), экономистов («дело Трудовой крестьянской партии»), гуманитариев («Академическое дело», «дело славистов») и офицеров (операция «Весна» -- репрессировано не менее 10 тыс. человек).

Одновременно производились масштабные кампании по «очистке» от «социально-опасных» интеллигентов Москвы, Ленинграда и других крупных городов. 7 мая 1929 г. шеф ГПУ Г.Г. Ягода инструктировал своих ближайших подручных: «Злостная агитация в Москве принимает довольно большие размеры... Необходимо ударить по всей этой публике... Необходимо провести широкие аресты злостных агитаторов, антисемитов, высылая их в Сибирь... Даже с семьями, особенно, если это "бывшие” люди». Молодым людям «буржуазного» происхождения и сомнительного образа мысли был фактически закрыт доступ в советские вузы.

Антиинтеллигентские гонения продолжались вплоть до конца 30-х, затем сломленным и «перековавшимся» остаткам «бывших» милостиво разрешили влиться в состав новой «трудовой» интеллигенции, которая без них вряд ли сумела бы создать что-нибудь путное. Например, по моим подсчётам, едва ли не 90% ведущих советских историков – «бывшие» или их дети и внуки. Или вот ещё яркий пример: автор «Брянского леса», многодесятилетний главред вполне официозного «Огонька» и видный функционер СП СССР А.В. Софронов был, как недавно выяснилось, сыном расстрелянного в 1926 г. «за связь с контрразведкой Белой армии» в Гражданскую войну юриста Северо-Кавказского военного округа В.А. Софронова, в досоветском прошлом -- начальника харьковской полиции...

Естественно, за социальную реабилитацию приходилось платить социальной и идеологической мимикрией, особенно гуманитариям. Философ А.Ф. Лосев, ослепший на строительстве Беломорканала (куда он, естественно, попал не по свой воле), а позднее ставший профессором МГПИ им. В.И. Ленина, рассказывал своему секретарю В.В. Бибихину уже в 70-е: «Я вынес весь сталинизм, с первой секунды до последней на своих плечах. Каждую лекцию начинал и кончал цитатами о Сталине. Участвовал в кружках, общественником был, агитировал. Все за Марра — и я за Марра. А потом осуждал марризм, а то не останешься профессором. Конечно, с точки зрения мировой истории что такое профессор. Но я думал, что если в концлагерь, то я буду еще меньше иметь... Вынес весь сталинизм как представитель гуманитарных наук. Это не то что физики или математики, которые цинично поплевывали».

Бибихин комментирует: «В доме Лосева я видел старые тетради с хвалебными посланиями Сталину на древнегреческом языке». Историк С.С. Дмитриев записал в дневнике 1951 г.: «До чего все же низведено у нас чувство собственного достоинства и самостоятельности в ученых людях… Покойный Михаил Петрович Погодин с его политическими письмами времен Крымской войны просто представляется каким-то античным героем, трибуном. Что уж вспоминать о Чернышевском. Такие смельчаки вывелись навсегда при нашей жизни».

Прежде гордая, вольнолюбивая русская интеллигенция превратилась просто в одну из групп государственных служащих. Сам фундамент её старорежимной автономии был разрушен – в СССР с начала 30-х не осталось никаких частных периодических изданий, издательств и учебных заведений.

Ещё более жестокому погрому поверглась Церковь. К 1939 г. были закрыты все монастыри; из 37 тыс. действовавших в 1930 г. приходских храмов официально действовали только 8032 (на самом деле, гораздо меньше, ибо при многих из них не было священников), например, на всю Тамбовскую епархию – 2 из 110; из 163 епископов продолжали служить только четверо.

Атмосферу того времени замечательно передаёт текст Д.Д. Шостаковича в книге «Знатные люди Страны Советов о религии» (1939): «К созданию антирелигиозной оперы следует отнестись очень серьезно. Тут не отделаешься шуточками и смешками по адресу церковников. Нам нужно могучими средствами музыкального искусства, очень понятного массам, раскрыть невежество и мракобесие людей церкви, контрреволюционное нутро многих из них, их подрывную работу по заданию врагов народа из иностранных разведок». Тем более потрясает мужество тех верующих, которые пытались сопротивляться насильственной дехристианизации. Например, в спецсобщении НКВД от 13 октября 1938 г. говорится о том, как жители села Черная Заводь Ярославской области числом 300-400 человек помешали снятию колоколов в своём храме, при том, что даже местный батюшка призывал их «пойти навстречу государству и добровольно сдать колокола».

Во время войны Сталин пошёл на уступки Церкви и даже восстановил патриаршество, но уже после марта 1948 г. в стране не было открыто ни одного нового православного прихода, а многие старые закрылись. При Хрущёве развернулась новая волна гонений.

Отношения между атеистическим государством и Московской патриархией стабилизировались только к середине 60-х гг. -- по словам одного из сотрудников Совета по делам религий при Совете министров СССР, с тех пор возможно говорить о неком «”возрождении” системы дореволюционного обер-прокурорства: ни один мало-мальски важный вопрос деятельности религиозных организаций не мог быть решен без участия Совета по делам религий. Но одновременно сам Совет действовал в тех рамках, какие определяли ему высшие партийные и государственные органы». Следует, однако, отметить, что если обер-прокуроры, при всех оговорках, ставили своей целью распространение православия, то Совет по делам религий решал задачу прямо противоположную.

Несмотря на то, что в 1921 г. мятежная деревня была буквально потоплена в крови, большевики вынуждены были пойти ей на серьёзные уступки. Результаты «чёрного передела» были окончательно закреплены за крестьянством, но интересно, что прежнее общинное всевластие осталось в прошлом – по Земельному кодексу РСФСР 1922 г. крестьянские хозяйства получили право в любое время вывести свою землю из общины с её согласия или без последнего, если происходил общий передел или если о выходе заявляло 20% семейств.

Уже к 1924 г. в Смоленской области количество отрубов и хуторов превысило дореволюционный уровень, составив более 30%, даже в Московской области к 1927 г. оно увеличилось почти до 2% с 0,13% в 1917-м. Сводки ОГПУ в 1926 г. отмечают, например, в Иваново-Вознесенской губернии «большое стремление крестьян выходить на отруба и в некоторых случаях на хуторские участки. В большей части к этому стремятся крестьяне-середняки — передовики по улучшению сельского хозяйства, которые, при всем желании провести улучшенные формы землепользования, в целом селении ничего не могут сделать, так как в селениях в этих случаях всегда возникают недоразумения и споры». Так что столыпинская реформа всё же не осталась без последствий, хотя частная собственность на землю была официально отменена.

Большевики серьёзно опасались социальной самоорганизации крестьянства – сводки ОГПУ 1926 – 1928 гг. переполнены тревожными сообщениями об «агитации за крестьянские союзы» в самых разных сельских районах страны: «Крестьянский союз является наиболее распространенным и наиболее популярным лозунгом антисоветской агитации и встречает отклик почти во всех слоях деревни». «Крестьяне, поощряемые кулаками, ... могут потребовать от нас свободу организации "крестьянского союза”... Но тогда нам пришлось бы объявить свободу политических партий и заложить основы для буржуазной демократии», -- рисовал пугающую для ВКП(б) перспективу Сталин на партийном пленуме 1928 г. Движение это было задавлено в самом зародыше. Коллективизация уничтожила или распылила крестьянскую элиту – т.н. «кулаков», именно они и члены их семей составили большинство из почти миллиона погибших (в том числе 20 тыс. расстрелянных по приговорам трибунала ОГПУ) и 2,5 млн высланных.

Способности ссыльных «кулаков» были успешно эксплуатированы «народной властью». «В сущности, новая Россия создается в значительной части, по-моему, не ком[м]унистами (…), но в смысле бытовом "спец”ссыльными. Интересная форма использования "рабского” труда свободных людей», -- записал в дневнике 1938 г. В.И. Вернадский. По данным В.Н. Земскова, на 1 января 1953 г. в СССР числилось 2 753 356 спецпоселенцев.

Компартия ликвидировала / поставила под свой контроль не только общественные структуры «старого порядка», но и те формы низовой самоорганизации, которые возникли / развились в ходе всех трёх русских революций начала XX в. В том числе, кстати, и собственно «советы», чьё имя присвоила убившая их власть, и рабочие профсоюзы, огосударствлённые уже в начале 20-х. Любые новые, естественно возникающие «снизу» общности тут же разрушались или «возглавлялись».

При таких изощренных приёмах «работы с населением» удивительно ли, что та атомизация русского социума, которую произвели большевики, и не снилась старорежимной России? Как проницательно заметил в дневнике 1938 г. М.М. Пришвин: «…в условиях высших форм коммунизма люди русские воспитываются такими индивидуалистами, каких на Руси никогда не бывало».

Подобное беспрецедентное – даже для русской истории – давление на общество объясняется прежде всего тем, что «советская» власть не была народной, популярной властью. История СССР, как минимум, до 1941 г. – это в том числе и история противостояния коммунистического режима и русского большинства, которое этот режим своим не считало и потому воспринималось руководством компартии как «единая реакционная масса», в борьбе с которой все средства хороши.

«Россией сейчас распоряжается ничтожная кучка людей, к которой вся остальная часть населения, в громадном большинстве, относится отрицательно или даже враждебно. Получается истинная картина чужеземного завоевания. Латышские, башкирские и китайские полки (самые надёжные) дорисовывают эту картину» -- писала в 1920 г. З.Н. Гиппиус. Можно, конечно, не доверять свидетельству ярой противницы «красной тирании», но ведь и сам  Ленин «отмечал, что большевики подобны меньшинству оккупантов в завоёванной стране и соответственно ведут себя» (А. Грациози).

Пришвин зафиксировал в дневнике 1920 г. характерный разговор с Л.Б. Каменевым: «…говорил ему о [большевистском] "свинстве”, а он в каких-то забытых мной выражениях вывел так, что они-то (властители) не хотят свинства и вовсе они не свиньи, а материал свинский (русский народ), что с этим народом ничего не поделаешь». Очевидно, этот разговор произвёл сильное впечатление на писателя, ибо он вернулся к нему в дневнике в следующем году, увидев в тезисе своего собеседника отрицание всего прежнего интеллигентского дискурса о «народе»: «Каменев мне сказал, что декреты хороши, а народ плох. Раньше мы говорили, что хорош народ, дурно правительство, теперь хорошо правительство, дурён народ».

В голодном 1922 году продотряды применяли для исправления «плохого народа» следующие воспитательные меры: «Повсеместно арестованных крестьян сажают в холодные амбары, бьют нагайками и угрожают расстрелом. Крестьяне, боясь репрессии, бросают хозяйства и скрываются в лесах. 156-я проддружина и 3-й продотряд приказали жителям нескольких сел собраться на общее собрание. Собравшихся кавалерийский отряд начал избивать нагайками и обнаженными шашками. Не выполнивших полностью продналог гнали через село и топтали лошадьми. После чего сажали голыми в холодные амбары. Многих женщин избили до потери сознания, закапывали голыми в снег, производили насилие… Продотряды… производили повальное беспощадное избиение крестьян, среди которых были 60 стариков… райуполномоченный 4-го района в с. Самойловском арестовал… почти все население. Крестьян гнал с красным знаменем за 20 верст до штаба, отстающих подгоняли прикладами, угрожая расстрелом… Крестьяне избиваются шомполами… председатель сельсовета был посажен голым на лед, отчего умер» (из информсводок ВЧК по Сибири).

А вот как описывает М.А. Шолохов в письме к Сталину методы хлебозаготовок в его родном Вёшенском районе в ещё одном голодном 1933 году: семьи, не сдавшие положенное количество зерна, выселялись из своих домов, «население было предупреждено: кто пустит выселенную семью — будет сам выселен с семьей. И выселяли только за то, что какой-нибудь колхозник, тронутый ревом замерзающих детишек, пускал своего выселенного соседа погреться. 1090 семей при 20-градусном морозе изо дня в день круглые сутки жили на улице. Днем, как тени, слонялись около своих замкнутых домов, а по ночам искали убежища от холода в сараях, в мякинниках. Но по закону, установленному крайкомом, им и там нельзя было ночевать! Председатели с[ельских] советов и секретари ячеек посылали по улицам патрули, которые шарили по сараям и выгоняли семьи выкинутых из домов колхозников на улицы. Я видел такое, что нельзя забыть до смерти: в хуторе Волоховском Лебяженского колхоза, ночью, на лютом ветру, на морозе, когда даже собаки прячутся от холода, семьи выкинутых из домов жгли на проулках костры и сидели возле огня. Детей заворачивали в лохмотья и клали на оттаявшую от огня землю. Сплошной детский крик стоял над проулками… В Базковском колхозе выселили женщину с грудным ребенком. Всю ночь ходила она по хутору и просила, чтобы ее пустили с ребенком погреться. Не пустили, боясь, как бы самих не выселили. Под утро ребенок замерз на руках у матери».

Перечисляет Шолохов и другие способы выбивания хлеба: «в Наполовском колхозе уполномоченный РК кандидат в члены бюро РК Плоткин при допросе заставлял садиться на раскаленную лежанку. Посаженный кричал, что не может сидеть, горячо, тогда под него лили из кружки воду, а потом "прохладиться” выводили на мороз и запирали в амбар. Из амбара снова на плиту и снова допрашивают»;  «в Чукаринском к[олхо]зе секретарь ячейки Богомолов подобрал 8 человек демобилизованных красноармейцев, с которыми приезжал к колхознику —  подозреваемому в краже — во двор (ночью), после короткого опроса выводил на гумно или в леваду, строил свою бригаду и командовал "огонь” по связанному колхознику. Если устрашенный инсценировкой расстрела не признавался, то его, избивая, бросали в сани, вывозили в степь, били по дороге прикладами винтовок и, вывезя в степь, снова ставили и снова проделывали процедуру, предшествующую расстрелу»; «в Солонцовском к[олхо]зе в помещение комсода внесли человеческий труп, положили его на стол и в этой же комнате допрашивали колхозников, угрожая расстрелом» и т.д.

В 1932 г. на Кубани председатель колхоза Н.В. Котов и двое его коллег были расстреляны за то, что предоставляли своим колхозникам семенные ссуды в удвоенном объёме, Каганович и Микоян публично одобрили этот приговор и пригрозили тем же самым любому другому коммунисту, который «проявит мягкотелость и будет относиться к колхозам в народническом духе [выделено мной – С.С.]».

Деревня, как могла, сопротивлялась. В 1930 г. произошло 13 574 крестьянских волнений, в которых участвовали более 2,5 млн чел. При обсуждении проекта Конституции 1936 г. в сельских районах Ленинградской области агенты НКВД зафиксировали такие типичные разновидности «антисоветских» и «контрреволюционных» разговоров: «1) разжигание недовольства колхозников по отношению к рабочим [т.е. недовольство крестьянам своим более низким, чем у рабочих, социальным статусом]; 2) распространение пораженческих настроений; 3) требование прекращения планирования государством хозяйственной жизни колхозников, освобождения крестьян от выполнения гос. обязательств; 4) распространение провокационных слухов о том, что "Конституция — фикция”; 5) требование возвращения кулаков с мест высылки и возвращения им имущества; 6) требование открытия всех церквей, запрещения антирелигиозной пропаганды, высказывание антисемитских настроений и т.п.» Наконец, «особого внимания заслуживают факты обработки к.-р. элементом колхозников за необходимость объединения крестьян в специальные политические организации с целью противопоставления их государству». В спецсообщении УНКВД по Ростовской области от 4 июля 1938 г. о ходе подготовки к выборам в Верховный Совет РСФСР среди множества случаев «антисоветской агитации» приводился следующий: «”…если бы умер Сталин, то мы праздновали бы целый год, а когда бы умерли и остальные — Молотов, Каганович, Ежов, то тогда зажили бы вовсю еще лучше”. (Колхозница Чеботарева — арестована)».

Не имели коммунисты популярности и в той социальной группе, которую они якобы представляли. Даже в 1957 г. доля рабочих среди осуждённых «пролетарским государством» за «контрреволюционные преступления» составляла почти 47%. Последняя вспышка народных выступлений против «народной» власти относится к началу 60-х (Краснодар, Муром, Александров, Бийск), пиком её стали знаменитые события в Новочеркасске в 1962 г. Это был своеобразный рубеж, «после которого волна кровавых и массовых столкновений народа и власти постепенно пошла на убыль. В 1963-1967 гг. еще фиксировались отдельные рецидивы волнений, при подавлении которых власти применяли оружие. Но, начиная с 1968 г. и вплоть до смерти Брежнева (1982 г.), оружие не применялось ни разу. В 1969-1976 гг. КГБ СССР вообще не зарегистрировал ни одного случая массовых беспорядков. Другими словами, брежневский режим научился обходиться без применения крайних форм насилия и, как правило, гасил периодически вспыхивавшее недовольство без стрельбы и крови» (В.А. Козлов).

Важно отметить, что волнения 30-60-х гг. происходили сугубо стихийно и никак не были связаны с какой-либо организованной политической оппозицией режиму, ибо таковая была превентивно и успешно «зачищена». И в этом важнейшая причина того, что они так и не переросли в общенародное освободительное движение. Возникшее в 60-е гг. малочисленное диссидентство практически не имело связи с народным большинством и влияло почти исключительно на интеллигентские умы, да и больше интересовалось темой еврейской эмиграции, чем повседневными проблемами рабочих и колхозников.

Две пули на память

Ярослав Шимов
Опубликовано на сайте "Радио Свобода" 24 августа 2016 года

Сталин (слева) и соратники: Алексей Рыков, Григорий Зиновьев и Николай Бухарин. Все трое были расстреляны в 1936-38 годах

"Почти все бывшие вожди СССР оказываются наймитами капитала и прислужниками гестапо"

Перед расстрелом Зиновьев, бывший вождь Коминтерна, "партийный царь" Ленинграда, а до этого – сосед Ленина по вошедшему в большевистскую мифологию шалашу в Разливе, утратил человеческий облик. Он рыдал, выл, порывался целовать палачам сапоги, умоляя о пощаде. Был не в состоянии идти, так что к месту казни его дотащили, как мешок. Второй наиболее именитый из 16 казненных в ту ночь, Лев Каменев, вопреки мягкой профессорской внешности, держался стойко и с легкой брезгливостью сказал Зиновьеву: "Перестаньте, Григорий. Умрем достойно". Их расстреляли ровно 80 лет назад – в ночь на 25 августа 1936 года.

Пули, которыми были убиты два видных большевика, в качестве своего рода сувениров хранил у себя шеф НКВД Генрих Ягода. Когда через полтора года пришел его черед идти к расстрельной стенке, пули перекочевали к его преемнику Николаю Ежову, расстрелянному, в свою очередь, еще два года спустя. Пули, которыми были убиты сами Ягода и Ежов, не сохранились: возможно, следующий обитатель главного кабинета на Лубянке, Лаврентий Берия, считал дурной приметой коллекционирование подобных сувениров. (Что, как известно, не уберегло от пули его самого.)

Так выглядел политический менеджмент в исполнении Сталина: в середине 1930-х, по его мнению, пришла пора не просто сменить поколение партийных вождей-бюрократов, но и дать ясно понять советским гражданам, что хозяин в стране один, а любое инакомыслие и даже намек на него будет караться самым беспощадным образом. Именно для этого в качестве обвиняемых на первом из трех крупнейших политических процессов, прошедших в Москве в 1936-38 годах, предстала группа старых большевиков во главе с Зиновьевым и Каменевым – людей, чьи заслуги перед советским режимом еще за 10 лет до этого никем не подвергались сомнению.

О причинах так называемого Первого московского процесса, о том, как происходит смена политических поколений при диктатуре, и о логике репрессий вчера и сегодня мы беседуем с историком, специалистом по сталинскому террору, сотрудником Международного общества "Мемориал" Никитой Петровым.

– Давайте начнем с обстановки на момент начала Первого московского процесса. Он проходит уже после убийства Кирова, которое случилось в конце 1934 года. То есть машина террора к 1936 году уже набрала определенные обороты. Те люди, которые попали под удар в 1936-м, – это была прежняя, 1920-х годов, внутрипартийная оппозиция, в основном так называемая "левая", сторонники Троцкого и Зиновьева. В середине 30-х она что-то собой политически еще представляла или это были давно сдавшиеся люди, и то, что их привлекли к суду и с ними расправились, – это была чистой воды логика диктатуры, и за этим не стояло никакой реальной политической борьбы?

– Это можно назвать завершением политической борьбы. Потому что если посмотреть состав выведенных на процесс представителей оппозиции, и зиновьевской, и троцкистской, то мы увидим, что часть из них уже к тому времени сидела и имела приговоры за так называемую "моральную ответственность" за убийство Кирова. То есть был уже пропагандистский непреложный постулат, что Кирова убили зиновьевцы, и на этом базировалось все обвинение. Конечно, для политической борьбы это уже не имело никакого значения, потому что и Зиновьев, и Каменев имели приговоры к тому времени на 10 лет, они и так бы сидели и не вышли. Но в данном случае процесс нужен был по идеологическим соображениям. Сталину важно было не только расправиться с оппозицией, но и показать, что вообще все те, кто когда-то выступал против него, они не по идейным соображениям выступали, а на самом деле всегда были злейшими врагами советской власти, более того, готовили террор. Ведь их обвинили не только в том, что они убили Кирова, но и в том, то они готовили террористические акты против Сталина, Ворошилова, Жданова, Кагановича, Орджоникидзе, Косиора и Постышева. (Два последних деятеля, в свою очередь, будут репрессированы и расстреляны в 1938-39 годах. – РС).

Григорий Зиновьев после ареста в 1934 году. Фото из архива НКВД

То есть в данном случае нужно было показать, что оппозиция вела борьбу не только против руководства ВКП(б), а борьбу против Советского Союза как такового. Сталин, когда процесс уже закончился, был недоволен тем, как его ход освещали в печати. Он говорил, что газета "Правда" в освещении процесса провалилась, она изобразила дело, дескать, так, что были какие-то плохие люди, которые боролись против хороших людей, находящихся в руководстве. На самом деле ничего подобного: борьба против Сталина и других, писал сам Сталин, является борьбой против СССР. Итак, речь шла о введении некоего общего единомыслия: если ты против Сталина, значит, ты против СССР. Вот эта связка тогда восторжествовала. Для этого, собственно говоря, и делалось шоу, которое называлось "процессом троцкистско-зиновьевского террористического центра". Оно открылось 19 августа 1936 года и завершилось 24-го.

– Часто, анализируя историю различных авторитарных и диктаторских режимов, говорят о борьбе разных группировок внутри самой системы. Выражаясь современным политическим жаргоном, "борьба кремлевских башен". Можно ли говорить об отсутствии единства в окружении Сталина? Я встречал некоторые свидетельства о том, что даже Ягода незадолго до 1936 года в каком-то частном разговоре заявил, мол, что-то многовато расстреливаем, наверное, надо это дело сворачивать. Была ли тогда "борьба башен" внутри сталинской системы или там был гранит, монолит?

– Нет, я не хочу сказать про гранит и монолит, но всегда противоречия в сталинской верхушке советологами или людьми, которые пишут политическую историю, преувеличивались или сознательно педалировались только для того, чтобы поинтереснее каким-то образом описать эту историю. Да, Ягода действительно был не способен сделать некий качественный шаг, сказать, что он готов выполнять любые распоряжения Сталина, даже те, которые противоречат его внутренним убеждениям. Тем не менее Первый московский процесс подготовил Ягода, именно при Ягоде этот процесс состоялся и приговор был приведен в исполнение. Это был первый расстрел вождей революции. Если до этого общество проглотило саму идею, что Зиновьев и Каменев якобы организовали убийство Кирова по распоряжению Троцкого из-за границы, то теперь общество проглотило и то, что эти люди, бывшие лидеры большевиков, соратники Ленина, были приговорены к расстрелу и казнены. Всё, с этого момента начинается то, что образно привыкли описывать выражением "революция пожирает своих детей". На уровне политбюро никто не ставил под сомнение – может быть, внутри сомневался, но публично не поставил под сомнение, – сам факт, что убийство Кирова было совершено зиновьевцами. А это главная выдумка, на которой, как на трех китах, стоит вся остальная система сталинского Большого террора. Вырастает из этого ложного постулата все остальное. Тот же Бухарин, который оправдывается на пленуме ЦК после расстрела Каменева и Зиновьева, когда ему самому уже грозят обвинения, тоже не ставит под сомнение главный постулат: то, что Зиновьев и Каменев ответственны за убийство Кирова, что именно они это организовали. Если читать приговор по процессу "троцкистско-зиновьевского террористического центра" – это абсолютное пустословие и голословные обвинения в том, что они готовили покушения. Но никаких фактов подготовки этих покушений вообще не приводится, только признания обвиняемых. Эти признания не вызывали у членов политбюро сомнений, хотя, может быть, внутри, как я уже говорил, кто-то и понимал, что это чушь. Но все-таки все они приняли эти правила игры.

Никита Петров

​– Если брать логику поведения или мышления самого Сталина: насколько он был рационален? Можно ли говорить, что он рассчитывал тем самым, начав физическое истребление бывших соратников, сменить поколение в партийном руководстве, привести туда более молодых, более лояльных людей? То есть речь идет о том же – просто в более брутальной форме, – что мы наблюдаем и в других авторитарных режимах, включая нынешний российский?

– Прежде всего было удовлетворено чувство мщения у самого Сталина, потому что ему нравилось именно таким образом расправляться со своими бывшими соратниками. Именно убивать. Мы же прекрасно понимаем, что, если нужно просто сменить поколение в правящей верхушке, в этом нет никакой проблемы: отправляют старых на пенсию и принимают на работу новых. Тем более что старых можно политически дискредитировать. Но ведь их дискредитируют непомерно – до такой степени, что изображают убийцами, наймитами международного капитала, что является полным абсурдом. Ведь на самом деле нет ничего большего, что подрывало бы идею самой социалистической страны, советской страны, как то, что почти все ее бывшие вожди оказываются наемниками капитала и прислужниками гестапо – на этом процессе говорилось, что по заданию гестапо были в СССР переброшены террористы и так далее. То есть ничего рационального здесь как раз нет, а есть, наоборот, тот инквизиторский посыл, который базируется на сталинской идее: показать, что враги всегда были врагами, никогда они не могли быть чем-то положительным, не может у них быть заслуг перед революцией. Он выстраивал ту хрестоматийную схему, которая в 1938 году вошла в "Краткий курс истории ВКП(б)".

​– А вот феномен самооговора подсудимых, которые возводят на себя напраслину, абсолютно, выступая на процессе, со всем соглашаются, все обвинения подтверждают, – это только следствие тех мучений, которым они подвергались на следствии, или там есть какой-то другой политический, психологический слой? Потому что это одна из самых больших загадок, сопровождающих сталинские процессы.

– Да нет, никаких загадок нет. Дело в том, что по каждому из этих процессов в 1956 году КГБ составил большую обширную справку, где показывался механизм подготовки процесса и воздействия на подсудимых. Когда мы это читаем, когда понимаем, какие им давались посулы, какие сыпались угрозы, то видим, что Артур Кестлер в романе "Слепящая тьма" изобразил этот психологический момент абсолютно точно. Их, конечно же, обманули, и Зиновьева, и Каменева, каждому из них говорили, что их не расстреляют, просто нужно для дела революции изобразить, что любая оппозиция – это всегда прямые ставленники капитала. Вот в эту игру с ними играли. Это доказанные факты, это есть в тех реабилитационных определениях, которые публиковались в годы перестройки, и в тех записках, которые были поданы Хрущеву и руководству ЦК КПСС в 1956 году. Другое дело, что тогда Хрущев и его соратники не решились реабилитировать всех, понимая, что ни Зиновьев, ни Каменев, ни другие подсудимые, которые были выведены на процесс, в убийстве Кирова не виновны, виновен был только Леонид Николаев, но у него были отдельные, свои собственные мотивы.

Троцкий, Ленин и Каменев на параде Красной армии в 1920 году

​– Вопрос более общего плана: если смотреть на режимы авторитарного или диктаторского характера, то, если начинается разгул репрессий, что мы наблюдаем на протяжении всей второй половины 30-х годов, насколько в этом случае сама система способна ими управлять? Насколько это подконтрольный власти процесс? Может быть, иногда власть и сама хотела бы остановиться, да не в состоянии прекратить то, что сама инициировала?

– Множество документов, давно рассекреченных и опубликованных, показывают, как начался террор по команде Сталина. Я имею в виду те массовые операции НКВД, которые начались в августе 1937 года. Был сначала июльский приказ 00447, был приказ по немцам, был приказ по полякам от начала августа, календарно уже в августе 1937 года эти операции пошли абсолютно управляемые. По кулацкой операции были лимиты, которые утверждались на уровне политбюро, на уровне наркома внутренних дел, по так называемым национальным операциям, здесь тоже шло все с контролем политбюро. И цифровые выкладки в 1938 году контролировались. То есть в каком-то смысле говорить о стихийности можно, когда мы говорим, например, об исключении из партии. Какая-то вакханалия, истерия на уровне низовых партийных организаций была, скажем, тот же Постышев, позакрывавший райкомы, за это его и выгнали из кандидатов в члены политбюро. Но в целом процесс как начался по команде из Кремля, так и четко закончился по команде из Кремля в ноябре 1938 года. Те полтора миллиона человек, арестованных за эти 15 месяцев, и почти 700 тысяч расстрелянных – это абсолютно точная вина сталинского политбюро и лично Сталина.

– В итоге к какому изменению самой советской системы привели чистки середины 30-х годов, помимо, естественно, человеческих жертв и тех трагедий, которые были порождены этим террором? Сам режим изменился каким-то образом или же прошла чистка, но суть системы осталась той же самой?

– Большой террор сделал страну качественно другой. Это, во-первых, окончательное утверждение официального единомыслия. То есть все, разных мнений у советских граждан быть не может. Мнение по тем или иным политическим вопросам должно быть одно, иное мнение – это уже значит, что ты выступаешь против Советского Союза, против существующего строя. Отсюда – понимание у населения, что ничего лишнего говорить вообще нельзя, потому что это может стоить жизни. Это совершенно иное моральное состояние, не расслабленная эйфория, а пребывание в постоянной маниакальной зависимости от директив сверху и одновременно в тревожной мнительности. То есть та самая мобилизационная модель единомыслия. Очень долго последствия Большого террора сказывались в советской стране, они сказываются и по сей день, когда люди вдруг ни с того ни с сего вспоминают: а вот это "не телефонный разговор". Мы видим постоянное возвращение этих практик на уровне бытового сознания. Вот этот страх, который был тогда посеян, очень долго жил и очень долго держал советское общество в тисках – даже тогда, когда репрессии не были уже столь значительными, как в годы Большого террора. При Брежневе или Андропове тоже арестовывали за инакомыслие, но это были десятки людей. Однако остальные всё понимали, запугивания было достаточно, потому что прививка Большого террора действовала. Люди понимали, что можно, а чего нельзя.