Террор как бытовое явление

Владимир Демченко – кандидат исторических наук, доцент, организатор Камчатского историко-просветительского общества «Мемориал»
Опубликовано на сайте газеты "Независимая газета" 27 марта 2015 года

Архивные документы – источники знания о том прошлом, которое забывать нельзя

Юстиция по-чекистски: сначала впаяют срок ни за что,
а потом его великодушно скостят.
Плакат НКВД. 1930-е годы. ГАРФ

В свое время многие французские моралисты – Паскаль, Лабрюйер, Ларошфуко – отмечали типичные для людей разных стран и времен пороки: зависть, доносительство, злобу, безудержный карьеризм, интриганство. Черты эти проявились во всех без исключения революциях в Западной Европе.

Маркс постарался отойти от подобной обреченности: в набросках «Гражданской войны во Франции» он подчеркнул, что создание государства рабочего класса, не устраняя сразу классовой борьбы, в то же время «создает рациональную обстановку, в которой эта классовая борьба может проходить различные фазы наиболее рациональным и гуманным путем».

Далее, Ленин часто настаивал на том, что суть диктатуры пролетариата не в насилии, а в организации новых форм жизни, социальной основой которых призван стать союз рабочего класса со всеми трудящимися. Но эти мысли он пропагандировал до 1917 года. Когда дело дошло до жизненной практики, появились – и до сих пор сохранились – документы, в том числе самим Лениным подписанные, с требованиями усиления террора против представителей царской династии и их сторонников, священнослужителей, кулаков (и вообще крестьян), матросов. Результатом стали широко известные активным участникам событий факты жестоких расправ с безвинными людьми.

Худшему в человеке – воля

Бездумные преследования людей в 20–50-х годах расширяли хронологические рамки применимости ленинских установок и практики, набирали  все больший размах.

При этом основное внимание в архивных документах уделяется постановке задач, разнообразию форм и методов усиления партийного влияния на состояние общества, руководству коллективизацией, развитию общественной активности коммунистов, рабочих, на селе – середняков и бедняков. Для того было немало оснований: отставание финансового обеспечения планов, неразвитость транспортного сообщения, связи, элементарного продовольственного обеспечения и т.п.

В конце 20-х – начале 30-х годов все больший акцент делался не на том, что объединяет людей  (например, на борьбе с природными трудностями, налаживании связи и транспорта, обеспечении здравоохранения, ветеринарной помощи, снабжении товарами народного потребления и т.д.), а на противоречиях: между убежденными сторонниками советской власти – и всех, кто таковым не являлся; между бедняцко-середняцкими массами – и кулаками; между большинством коммунистов – и правоуклонистами. В партии большевиков были разные представления о путях развития страны; Сталин и его единомышленники обвиняли Бухарина, Икрамова, Крестинского, Раковского, Рыкова и их сторонников в преступной деятельности. Завершилось это в марте 1938 года делом  «правотроцкистского антисоветского блока». Причем речь шла не только о необходимости борьбы с самими проявлениями этих разногласий, но и с примиренческим отношением к ним.

К началу 30-х годов для разрешения этих противоречий все шире стала использоваться система внесудебных структур. К тому времени в регионах уже имелся репрессивный опыт: до середины 1934 года он накапливался «тройками» ОГПУ, затем УНКВД совместно с судами и прокуратурой. В последующие годы сама система тоже претерпевала видовые изменения, но была под неусыпным контролем самого Сталина, наступательно поддерживалась его ближайшим окружением, соратниками и единомышленниками.

С победой над самодержавием, затем с разгромом эсеровских попутчиков, позднее с фабрикацией дел  однопартийцев – левых и правых уклонистов – худшие проявления человеческой натуры получили официальную свободу и всячески поощрялись.

Мировоззрение трудящихся испытывало в годы первых пятилеток разнонаправленные воздействия. С одной стороны, многие публично отстаивали преимущества социалистического строя, народную сущность советской власти, первые стремительные преобразования в экономике. С другой стороны, средством достижения поставленных целей все больше становились командно-административные методы, которые переплетались с расширявшейся практикой репрессивных мер.

В январе 1930 года в официальных выступлениях многие руководители делали основной акцент на проявлениях правого уклона в партии и положении зажиточных слоев сельских тружеников. Примечательны несколько моментов: во-первых, если у основной части актива это было в числе общих забот, то первые руководители правоохранительных органов именно на этих вопросах сосредоточивали все внимание; во-вторых, они адресовали свои обвинения персонально – партийным и советским работникам, в-третьих, речь шла уже о вредительстве, причем в тех коллективах, которые находились на ключевых направлениях работы.

Это нашло двойственное отражение в партийных директивах. С одной стороны, признавалось, что та или иная «организация вышла единой из борьбы с троцкизмом, справилась с разоблачением теоретических корней и конкретных носителей правого уклона». С другой стороны, выдвигалось положение о том, что «в ответ на социалистическое наступление растет активность кулаков, обостряется классовая борьба», указывалось на необходимость постоянной помощи ОГПУ в борьбе с контрреволюционными элементами. Подобные установки на протяжении 1928–1937 годов повторялись постоянно, по любому поводу, в разной по составу аудитории.

Во всех таких случаях нигде не указывалось на то, что с 1929 года стало расти число арестов по политическим мотивам. Сейчас явная предвзятость множества таких решений очевидна по документам.

Подобные преследования, развернувшиеся сразу после прихода большевиков к власти, продолжались в 20-х годах: сторонники советского строя утверждали, что таким образом укрепляют его, хотя на самом деле компрометировали. Аресты затронули главным образом бывших офицеров, служителей культа, выборных лиц  местного самоуправления.

Многие сегодня не оспаривают того обстоятельства, что враждебность внешнего окружения страны, наложенная в человеческом восприятии на четкие личные впечатления от иностранной военной интервенции и Гражданской войны, стали мощным психологическим прессингом. Вопрос стоял однозначно: чтобы социализму выжить, стране нужно быстро развиваться.

У нас на Камчатке большинство безосновательно арестованных составляли уроженцы регионов с суровым климатом: 368 человек (19,7%) – самой Камчатки, 114 (6,1%) – других районов Дальнего Востока, 324 человека (17,3%) – сибиряки и северяне, 241 (12,9%) – волжане и уральцы, остальные 44% – это те, кто родился в Украине, Центральной России, Белоруссии, на Дону и Кубани, Крыму, на Кавказе и в Средней Азии, Прибалтике, Молдове, в Москве и области, Санкт-Петербурге и области, еще 135 человек (7,2%) – в дальнем зарубежье.

Казалось бы, к чему ворошить страницы горестного прошлого?

Тем не менее предавать его забвению негоже.

Во-первых, их судьбы должны побуждать нас критически относиться к тем нынешним политикам и партиям, которые вновь публично призывают к «закручиванию гаек» в отношении, так сказать, неоднозначно мыслящих; подробнее об этом писал, например, Юрий Соломонов в статье «Мадрид он так и не взял» («НГ» от 06.03.15). Это опасно не только само по себе: целое поколение начинает оправдывать трагические события и репрессивную политику: дескать, в ином случае новая власть не устояла бы. При этом никак не комментируются общенародные последствия подобного хода событий.

Во-вторых, теплится надежда на то, что живут среди нас те, кому небезразличны судьбы пострадавших – безвинно или чрезмерно – в силу общеизвестных политических обстоятельств и элементарной человеческой подлости.

В-третьих, о части арестованных сведения о последующей жизни в учетных документах вообще отсутствуют, поэтому приводимые ниже, возможно, пока единственно доступные.

Правда отдельных биографий

Репрессии на территории бывшей империи шли волнами. Одна из первых наиболее массово обрушилась сразу после Гражданской войны. Вот некоторые жертвы репрессий, чьи документы находятся у нас, на Дальнем Востоке.

В числе первых был калужанин по рождению – дворянин Бек Георгий Георгиевич, русский, уроженец села Дерново (имение Норонки), окончивший гимназию, в 1922 году работавший в Приморье торговым служащим. Арестовали его по так называемому делу Камчатской экспедиции есаула Бочкарева, сфабрикованному, как было установлено впоследствии, губернским отделом ОГПУ и опротестованному в наши дни благодаря одному из камчатских энтузиастов-исследователей прокуратурой Тихоокеанского флота. Расстрелян 23 февраля 1923 года, реабилитирован 26 июля 2001-го.

Другого русского дворянина – Карева Гавриила Ивановича, 1904 года рождения, уроженца села Кудрявец Жиздринского уезда, – арестовали 29 мая 1933 года по делу «Автономной Камчатки», с большим размахом проведенному в то время на всей территории полуострова среди представителей всех социальных групп и национальностей. Карев имел незаконченное высшее образование, работал в Петропавловске геоботаником научно-исследовательской станции Акционерного Камчатского общества  (АКО). Был приговорен «тройкой» к 10 годам лишения свободы. Признан невиновным в 1957 году во время проживания в Нарьян-Маре.

Репрессировали не только дворян: бесследно исчез в 1932 году крестьянский сын Хабаров Ефим Викторович, 1885 года рождения, уроженец деревни Липовая Роща Мосальского уезда. Известно лишь то, что его, бухгалтера камчатского кооператива «Интегралсоюз» в селе Елизово, осудили к лишению права проживания на Камчатке сроком на три года. Сведений о дальнейшей судьбе Хабарова нет; 19 февраля 1990 года он был реабилитирован прокуратурой Камчатской области.

Почти половина репрессированных в следующей, самой массовой волне 1937 года были крестьянами по происхождению. Один из них – Жаворонков Василий Матвеевич, 1878 года рождения, уроженец деревни Пнево Калужской губернии, имевший начальное образование, работавший в камчатском селе Палана рыбаком-охотником. Арестован был 24 сентября 1937 года и 1 февраля 1938 года без предъявления обвинений приговорен «тройкой» к высшей мере наказания. Расстрелян 1 апреля 1938 года, реабилитирован Камчатским областным судом спустя 20 лет, 23 апреля 1958-го.

Уроженец Малоярославца Волков Владимир Николаевич, 1906 года рождения,  работал в высокой должности уполномоченного Государственного банка СССР по Камчатской области. Арестован был 15 июня 1937 года, но после 27 месяцев содержания под стражей постановлением самого НКВД дело было прекращено, Волкова освободили из-под стражи. Однако реабилитировали его лишь 1 февраля 1990 года решением прокуратуры Камчатской области.

26 декабря 1945 года был арестован уроженец деревни Чернецово Соловьев Алексей Николаевич, 1911 года рождения, работавший в то время экономистом Камчатского облплана. 18 февраля 1946 года Камчатский областной суд приговорил его к семи годам лишения свободы. Сведений о дальнейшей судьбе нет, а 4 мая 1990 года Генеральной прокуратурой СССР он был реабилитирован.

Президиум Верховного Совета РСФСР 23 мая 1990 года реабилитировал уроженца калужского села Верхний Волок Ивана Филипповича Чириканова, 1912 года рождения, выходца из крестьян, который окончил начальную школу, на Камчатке работал бондарем Авачинского рыбокомбината. 27 июня 1950 года областным судом он был приговорен к 10 годам лишения свободы. Сведений о дальнейшей судьбе тоже нет.

Скупые строки учетных документов тех, кто пострадал от политических репрессий, свидетельствуют о том, что раскрученная машина подминает в конце концов без разбора, сами аресты становятся обыденным явлением.

Спецпоселения — фронту

Наталья ДЗЮНЯ
ФОТО: Евгения Кульгина
Опубликовано на сайте газеты "Приамурские Ведомости" 20 марта 2015 года

Воинские формирования пополнялись и репрессированными гражданами СССР

Великая Отечественная. … Потому и Великая, что охватила огромную территорию и коснулась каждого в своем Отечестве. В том числе и репрессированных. К 1941 году в результате репрессий почти полстраны было загнано либо за решетки, осужденные по статье 58, либо высланы в спецпоселки. Все исправительно-трудовые лагеря (ИТЛ), не прерывая своей основной деятельности (каждый ИТЛ — это строительство заводов, железных дорог, разработка месторождений, добыча полезных ископаемых, лесозаготовки), перешли на военное положение и наладили производство военной продукции для фронта. Освобождение по отбытии наказания заключенных было приостановлено.

Хабаровский край с 30-х годов стал пополняться гражданами, которые в результате раскулачивания решениями районных исполкомов были приговорены к высылке в отдаленные районы на спецпоселение. Таких граждан оказалось более 25 тысяч.

Трудпоселенцы до 1941 года были приравнены к категории лиц сосланных и высланных, которые на основании ст. 30 Закона о всеобщей воинской обязанности к призывным участкам не приписывались, в Красную Армию и флот не призывались. Но с продвижением фашистов в глубь страны отношение к заключенным и спецпоселенцам постепенно менялось. Потребовались свежие силы из крепких и сильных, способных держать оружие, и государство обратило свой взор на армию заключенных и спецпоселенцев.

Начальник ГУЛАГа В. Г. Наседкин в докладной записке заместителю начальника наркома внутренних дел С. Н. Круглову сообщал о целесообразности призыва молодежи из числа репрессированных в административном порядке. В ней сообщалось, что молодежь, достигшая 16 лет во время нахождения в трудпоселках, на основании постановления СНК СССР от 22 октября 1938 года подлежит освобождению из трудсылки на учебу с последующим взятием их на учет военного ведомства. Учет в спецкомендатуре сразу был заменен на воинский учет в райвоенкомате, и бывшие спецпоселенцы становились в резерв для отправки на фронт.

Постановление СНК о строительстве аэродромов для военно-воздушных сил Красной Армии повлекло за собой создание Управления аэродромного строительства в составе УНКВД (УАС УНКВД), который с 15 июня 1941 года приступил к строительству в Хабаровском крае 19 взлетно-посадочных площадок и аэродромов. Было передано военкоматам для призыва в Красную Армию 1200 человек. Из них по указанию Дальневосточного фронта была сформирована рабочая колонна, которая просуществовала до февраля 1945 года. Строительство было осуществлено досрочно, всего за пять месяцев.

К осени 1941 года руководство страны начало новую волну массовых репрессий. Теперь в отношении граждан немецкой национальности. Для хабаровских немцев роковым стал день 15 ноября 1941 года. Все немецкие семьи были переписаны и единовременно высланы в Селемджинский район Амурской области. Те же, кто до войны были призваны в армию и стали кадровыми военными, несмотря на их знания и опыт, «выбраковывались» и направлялись в трудовые колонны немцев.

«Послабление» касалось в основном заключенных, осужденных на небольшие сроки. Предлагалось сменить робу заключенного на армейскую гимнастерку. Осужденные по ст. 58 на длительные сроки пока еще были недостойны умереть в бою за Родину.

Немцев-дальневосточников, которых выселили и кого не успели выселить в ноябре 1941 года, мужчин и женщин от 17 до 50 лет, в марте 1942 года райвоенкоматы направляли в трудовые колонны для работы в Верхнебуреинском районе. Для них фронтом оказался Умальтинский молибденовый рудник, огороженный колючей проволокой, с вооруженной охраной и сторожевыми собаками.

11 апреля 1942 года Государственный Комитет Обороны СССР принимает постановление «О мобилизации трудпоселенцев призывного возраста в Красную Армию», после которого воинские формирования стали чаще пополняться бывшими репрессированными.

Они на время как будто забыли, что с ними сделало государство. Спецпоселенцы были в составе всех дальневосточных воинских формирований, воевали под Москвой, на Ленинградском направлении, участвовали в битве под Сталинградом, освобождали завоеванные фашистами территории, дошли до Берлина.

Первыми пополнили ряды Красной Армии молодые парни, освобожденные из спецпоселений до начала войны, которые, несмотря на немилость государственной машины, обивали пороги райвоенкоматов...

На фронт ушли братья Басаргины — Сильверст и Лазарь; сыновья Арсентия Матвеевича Агеева — Григорий и Петр; сыновья Федора Кирилловича Калинина — Даниил и Глеб; Степан Запорожец, Михаил Ефимович Запорожец, Петр Михайлович Воронов, четверо сыновей Чешевых — Александр, Петр, Сергей, Тимофей и дочь Мария. Сергей вернулся без ног. Николай Степанович Кузнецов — участник Сталинградской битвы. Призваны в РККА освобожденные в 1940 году Денис Иудович Старцев и Болеслав Александрович Станишевский. Иван Лукич Зинчук проводил на фронт сыновей — Иосифа, Семена, Станислава, Валентина, Михаила, двое из них пали смертью храбрых. Погиб на фронте Алексей Ефимович Сугай, освобожденный из спецпоселения 26 июля 1941 года.

Иван Лукич Богатыренко награжден орденом Красной Звезды и медалью за взятие Берлина, Дмитрий Прокопьевич Карташов награжден семью боевыми орденами.

Петр Николаевич Литвиненко за свой труд и военные подвиги отмечен 16 правительственными наградами, в том числе орденом Красной Звезды и орденом Славы II степени.

В войне с Японией принял участие Анатолий Захарович Пелипас, выселенец из села Мариинское Ульчского района, который также заслужил боевые награды.

Павел Васильевич Скакодуб, отбыв наказание в лагере в 1934 — 1936 годы, ушел на фронт, получил благодарность Верховного Главнокомандующего за взятие Риги. Сын Александр в 1940 году был призван на срочную службу в РККА, окончил школу младших командиров в Ярославле, на фронте был ранен, демобилизован по здоровью, дочь Мария призвана в РККА в 1942 году и по 1945 год служила в Ленинграде на Балтийском флоте.

При форсировании Днепра 16 октября 1943 года погиб сын раскулаченного, студент физмата, гвардии сержант 422-й стрелковой дивизии Евгений Александрович Дикопольцев. Обеспечил бесперебойную связь, устранив под огнем обрыв кабеля в 18 местах. Ему было присвоено звание Героя Советского Союза.

Да разве всех перечислишь?! В середине войны из числа заключенных, приговоренных к расстрелу, создавались спецформирования, которые направляли в штрафные роты на верную гибель. Теперь это ни для кого не секрет. Осужденные сознательно шли в эти части: лучше умереть в бою за Родину, чем получить пулю в лоб в каком-либо овраге.

Спецпоселенцы, не призванные в Красную Армию, — в большинстве женщины, старики и подростки. Они составляли 80 — 90 процентов от работающих на предприятиях края. В основном это были предприятия Приморзолота и Хаблеса. Трудились за себя и ушедших на войну бывших спецпоселенцев, перевыполняли план, несли тяжелое бремя тружеников тыла. Тому подтверждение — справка заместителя управляющего треста Хабаровсклес начальнику отдела спецпоселений УНКВД по Хабаровскому краю от 18.09.1945 года: «В системе треста имеется 1868 рабочих спецпоселенцев. На участках где работали спецпоселенцы, застрельщиками соцсоревнования и передовыми стахановцами, рекордистами были, в большинстве случаев, передовые рабочие из спецпоселенцев. Примером может служить Троицкий леспромхоз, где в наиболее тяжелые для страны 1941 — 1945 годы была наивысшая производительность труда — от 116 до 170 процентов, план выполнялся на 116 — 135 процентов».

Из 87 рабочих леспромхоза, награжденных наркомом значком «Отличник социалистического соревнования НКЛ СССР», 80 получили спецпоселенцы. Такая же картина была и на предприятиях треста Приморзолото. На Кербинском прииске благодаря самоотверженному труду спецпоселенцев в годы войны проведены крупные гидротехнические работы на новых золотоносных месторождениях: Яснинском, Медвежинском и других.

На Умальтинском руднике, с полным циклом производства — горно-подземными работами по добыче молибденовой руды на глубине 500 метров, переработкой и получением концентрата, являвшегося стратегическим сырьем для военной промышленности, также работали спецпоселенцы.

Изнурительный 12-часовой труд в любую погоду, полуголодная жизнь в бараках с двухярусными нарами и печкой посередине — и все это для них долгие годы.

Владимир Петрович Будкевич трудился на золотодобыче в тресте Приморзолото, затем в организации Кербинского золотопродснаба. Организовал разработку земли для выращивания овощей, заготовку рыбы, дикого мяса, что позволяло выживать местному населению и осуществлять поставки для армии. Отчислял часть своей зарплаты на изготовление танка. За годы войны в фонд обороны от осужденных поступило 40 миллионов рублей.

По окончании войны многие были награждены медалями «За доблестный труд в Великой Отечественной войне 1941 — 1945 гг.». Среди них Иосиф Михайлович Козырев, Феоктист Степанович Шарыхин, Михаил Николаевич Матвеев, Иван Клементьевич Стеблин, Иван Васильевич Козловский.

В отчете отдела спецпоселений УМВД Хабаровского края отмечалось: «Выросшая в спецпоселках молодежь, будучи призванной в ряды Красной Армии, проявила героизм на фронтах Великой Отечественной войны, за что многие награждены боевыми правительственными наградами».

Война показала: в среде так называемых врагов народа оказалось много достойных людей, тех, кто в лихую годину не озлобился на допущенную к нему несправедливость, трудился в тяжелых условиях, теряя здоровье, воевал, погибал на фронтах войны, защищая свою Родину.

Я так считаю

Владимир Рослов
Опубликовано на сайте CIVITAS.RU 4 марта 2015 года

К вопросу об исторической совести на примере сталинского голодомора

Нина Марченко "Мать 1933-го" 2000 г.

Нормальному человеку хочется, чтобы о нём сохранялась добрая память. В этом заключается одно из устремлений нравственного самосознания личности. Люди стремятся жить по СОВЕСТИ, которая сдерживает их от реализации определённых желаний. Воздержание от них считается несомненным жизненным правилом, не подлежащим опровержению. Проявляясь в форме рационального осознания нравственного значения совершаемых действий и в форме эмоциональных переживаний – например, угрызений совести, СОВЕСТЬ заставляет человека постоянно заботиться о сохранении за собой доброго мнения. Она же вынуждает его нести ответственность за своё поведение. Что же касается наций, то геростратовская репутация их и подавно не устраивает. Вместе с тем и человек, и нации склонны скрывать тёмные страницы своего прошлого. Значительную роль при этом играют идеологические и политические соображения. Помня о тех или иных успехах нашей родины, мы, безусловно, тем самым способствуем сохранению исторической памяти. Но при этом мы должны помнить также и о том, какой ценой, какими потерями и каким уровнем последующей травматизации достигался каждый результат. Всё в этом мире имеет свою цену. А это уже вопрос ИСТОРИЧЕСКОЙ СОВЕСТИ, нравственной ответственности личности за свою биографию, а по аналогии с ней, и нации. В конкретно взятой идеологии он обрастает исторической и социально-экономической плотью, живым жизненным содержанием. И со временем мы вправе спросить: «Каждый ли государственный успех, оправдываемый идеологически, можно оправдать с общечеловеческих нравственных позиций? Каждая ли цель (идеология) государства или попытка её осуществления выдерживают испытание СОВЕСТЬЮ?»

Понятно, что не каждый успех государства и не каждая поставленная им цель поддаются нравственному оправданию, хотя такие усилия постоянно предпринимаются как со стороны отдельных лиц, так и государства. Посмотрим это на примере голодоморов тридцатых годов прошлого столетия, имевших место в Советском Союзе. О них долго вообще ничего не говорилось в свете громких разговоров о головокружительных успехах в строительстве коммунистического общества в Советском Союзе. Обратим внимание на то, что явления жесткого голода поражали Россию и ранее в силу действия, прежде всего, неблагоприятных природных факторов. Но в данном случае речь идёт об особом социально-политическом явлении, созданном в стране искусственным образом, явлении, погубившем, по самым скромным подсчётам, порядка восьми с половиной миллионов жизней. Сейчас раздаётся много голосов, обосновывающих нецелесообразность публичных разговоров на эту тему. Объясняется это тем, что история страны должна показываться только с хорошей стороны. Иначе будет страдать патриотическое воспитание. Правда, бросающая тень на государство и его правителей, не имеет права на существование. Особенно это касается эпохи сталинизма, того периода, который связывается с сильной властью и который обеспечил создание в стране сверхдержавы. Что стоили эта власть и эта сверхдержава, обычно не раскрывается. Это уже вопрос ИСТОРИЧЕСКОЙ СОВЕСТИ, поднимать который в масштабе всего населения страны не принято. Что происходило в народе с совестью, когда в угоду усиления государственной мощи бросались миллионы и миллионы человеческих жизней?

В тридцатые годы прошлого столетия у Кремля рождается чудовищный план краткосрочно индустриализировать аграрную страну, осуществить быстрые перемены в патриархальном обществе. Потребовались громадные валютные средства, золото, свободные людские ресурсы. Ничего из этого в распоряжении большевиков не имелось. Население страны на 85% процентов состояло из крестьян. Они-то и стали главной жертвой имперских амбиций большевиков, и прежде всего, Иосифа Сталина, сумевшего к этому времени установить режим личной диктатуры. В тогдашней России (Советском Союзе) построить заводы, оснастить их современным оборудованием можно было исключительно за счёт продажи на Запад сельхозпродукции. И, страшно даже подумать, но государство начинает забирать у селян всё, что они производили. И главным образом для того, чтобы организовать промышленный импорт, меняя зерно и продукты скотоводства на заводское оснащение. Западу это выгодно. На индустриализацию СССР в полную мощность работает промышленность Великобритании и США. И, несмотря на это, Сталин проявляет недовольство объёмами проводимого импорта. Для их роста в течение года вдвойне поднимаются планы поставок крестьянами сельхозпродукции. У них отбирается всё, буквально всё. За утайку малейшей части урожая устанавливаются смертоносные штрафы. У семьи отбирали годовые запасы картофеля, зерна и мяса. Как она будет существовать дальше, никого не волновало. При зловещем равнодушии остального населения начинается процесс мутирования и уничтожения крестьянства.

В это же время даётся старт насильственной коллективизации, повсеместное создание колхозов. Одновременно производится паспортизация населения, которой жители деревень лишаются. Выбраться за пределы родной территории, не имея паспортов, они не могут. Во избежание побегов сельскохозяйственные районы окружаются регулярными частями Красной Армии и специальными подразделениями ВЧК. Широко практикуется отказ от обеспечения продуктами тех территорий, которые не справляются с государственными планами закупок. Одним из самых ужасных мер в истории репрессивной политики ВКП(б) против крестьянства стало введение так называемого режима «черных досок» по колхозам, селам, районам и даже отдельным лицам. Туда направлялись карательные отряды, оттуда брали заложников, и туда не завозили ни промышленные, ни продовольственные товары. Только в одной Кубани существовало 13 таких «чёрнодосочных» резерваций (концентрационных лагерей), жители которых были обречены на мучительную смерть. В безвыходном состоянии люди стараются найти хоть что-то, чем можно подкрепиться (коренья, болотные растения, древесная кора, черви, птицы, кошки, собаки). Всё опустошено. Начинается каннибальство. В жертву приносятся в первую очередь малолетние дети. Слабых убивают и съедают для спасения тех, кто ещё сохраняет какие-то силы и надежды на жизнь. И это в XX веке. И это в стране, которая не без валютных затрат пропагандируется другим странам примером прогресса и справедливости. Подвоза продуктов – нет, всё, что произведено собственными руками, отобрано. Выехать никуда нельзя. Такова механика и анатомия голодных смертей. В поисках спасения можно идти в колхоз, но и колхоз не кормит. Есть одни обещания. С зари до зари измождённые люди трудятся на полях. Кто-то пытается спрятать под рубаху несколько колосков. Но и здесь Партия проявляет бдительность. Принимаются самые радикальные меры. В 1932 году выходит знаменитый указ, получивший в народе название указа «о пяти колосках». Человек, сорвавший три-пять колосков или утаивший початок кукурузы, приговаривался к расстрелу. Сталин и этому жутчайшему закону находит демагогическое оправдание. По его объяснению, капитализм никогда бы не победил феодализм, если бы не объявил частную собственность в качестве священной коровы. Такой священной коровой у Сталина становится так называемая социалистическая собственность. Колосок – это частичка социалистической собственности, и тот, кто на неё покушается, обрекает себя на самое суровое наказание.

Такова идеологическая база. Социалистическая собственность объявляется наивысшей ценностью, в свете которой человеческая жизнь ставится не во что. Цель оправдывает средства. Для победы социализма (коммунизма) можно пустить в расход миллионы людей. Однако и при такой жутко циничной постановке вопроса совесть окончательно не умирает. Какие-то её рудименты продолжают своё существование. Иначе, для чего же тогда государство засекречивает свою зверскую политику, почему скрывает от мира все ужасы происходящего в стране? Почему оно трубит о колоссальных успехах и умалчивает о том, какими жертвами они достигаются?
Со временем мы узнаем об ужасах голода по фотографиям, сделанным в Эфиопии и других неблагополучных странах. Это даже не трагедия. Это гораздо хуже и страшнее. Мучительнее апокалипсиса, поскольку описанный апостолом апокалипсис, всё же, краткосрочен, а данный ужас растянут в реальном времени. Ощущение кошмара сужается до предела. В одно целое концентрируются биологические, соматические и социологические моменты. Это и голые дети-скелеты с вспученными животами, и валяющиеся в пыли тела полуживых взрослых людей без признаков возраста и пола. Всего не опишешь. Такие же страшные картины, если не страшнее с учётом нашего климата, можно было бы увидеть и у нас, не сумей Сталин закрыть страну от посторонних глаз. А в то же самое время вождь, выступая на Первом съезде колхозников, заявляет о том, что главные проблемы в стране устранены, а те, что остались, не стоят серьёзных разговоров. И лишь каким-то чудом проскальзывают в печать не вписывающиеся в кремлёвскую пропагандистскую политику слова Михаила Шолохова о том, что люди на Дону голодают. Буквально, несколько сглаженных слов, как рефлексия тех угрызений совести, которые, по-видимому, всё же, терзали создателя насквозь лживой «Поднятой целины».

Надо заметить, что большинство построенных путём колоссальных жертв населения заводов тяжёлой индустрии были разрушены в ходе войны с Гитлером. По указанию вождя перед войной были уничтожены грандиозные оборонные сооружения, на возведение которых были использованы силы тех же умиравших от голода крестьян и которые могли бы значительно затруднить, а то и остановить продвижение войск противника в первые дни и месяцы немецкого наступления. Скот, повально конфискуемый у населения, концентрировался там, где не находилось достаточных запасов корма, и гиб без всякой пользы. Крестьяне, зная, что животину отбирают, в спешном порядке её резали, и в стране какое-то время царило повальное пьянство. Принцип известный: умирать – так с музыкой! Такое поведение бесправных людей находилось в согласии с духом времени, не благосклонным к логическому и рациональному восприятию действительности. Господствовала надуманная идеология, в основе которой лежала марксистко-ленинская материалистическая диалектика. Ориентировались на мнение Ленина, согласно которому крупные сельскохозяйственные предприятия, подчиняющиеся централизованному руководству, способны обеспечить более высокий уровень производительности, чем слабые семейные хозяйства.

Голодомор, как пример грандиозного воплощения государственной идеологии и политики, кроме задач ускоренного материального обеспечения индустриальных планов, преследовал цель уничтожения крестьянства как класса, несущего потенциальную опасность системе установившейся диктатуры власти. Сталин хорошо понимал, что любое поощрение частной инициативы и собственности, на чём собственно и держится механизм сельского хозяйства, будет работать против единовластия и тех имперских амбиций, которые владели сознанием вождя. Сталин был уверен в том, в чём был, скорее всего, и прав, что власть ему удастся удержать лишь с помощью ежовых рукавиц. С учётом этой уверенности, он рассматривал крестьян как своих злейших врагов.

Первыми крупномасштабно о голодоморе заговорили украинские националисты, придерживающиеся той точки зрения, что Москва использовала голодомор как орудие геноцида исключительно против украинцев. Не разделяя эту ошибочную националистическую теорию, надо признать её положительную роль в том, что тема голодомора получила общее звучание на территориях бывшего СССР, в том числе и России. Не подними этот вопрос украинские националисты, молчали бы и другие территории. Голодомор коснулся крестьянства повсеместно. Да, больше всего людей от него погибло на (в) Украине. Но наивысший процент погибших по отношению ко всему населению отмечен в Казахстане и Северном Кавказе. Национальные враги Сталина волновали в меньшей степени, чем враги классовые. Жизненным и идеологическим врагом номер один для него на тот момент был крестьянский класс. С буржуазией он уже сумел расправиться. Рабочие не представляли никакой опасности для его абсолютной власти, поскольку ничем не владели, кроме своих цепей, и не являлись хозяевами тех предприятий, на которых трудились. Ни о какой оппозиции, ни о какой демократии в стране не могло быть и речи. То, что называлось громко «демократией», и отдалённо ей не соответствовало. Была одна политическая партия, да и та действовала целиком и полностью с подачи вождя всех народов.

Сегодня в России раздаются голоса возмущения по поводу сноса в Украине памятников Ленину и запрета деятельности республиканской коммунистической партии. Но, возмущаясь, надо помнить и то, что в историческом плане именно РКПБ Украины несёт ответственность за политику голодомора на подведомственной ей территории. Известна роль так называемых «повышенных соцобязательств» в практике исполнения тех или иных решений Партии и Правительства. И если в центре принимались одни планы, то, по инициативе местных парторганов, они очень часто корректировались в сторону увеличения. Так было и с поставками продовольствия. На местах партийные организации добирали у крестьян те крохи, которые могли бы у них ещё остаться при выполнении главного московского плана. И надо иметь историческую совесть, чтобы после этого обелять компартию и осуждать тех людей, которые в стихийном порыве сносят памятники главному идеологу случившейся народной трагедии. В ходе боёв 1941-го года под Киевом сдались в плен 600 тысяч красноармейцев. Как знать, как бы вели себя эти красноармейцы, если бы за их спиной не было памяти об участии регулярных частей Красной Армии в обеспечении поставок продовольствия населением и фактической организации голодомора?

Значительная часть документальных материалов о голодоморе уже уничтожена, а многое из того, что сохранилось, всё ещё хранится под грифом строгой секретности. Запросто с ними не познакомишься. Но и тех свидетельств, что сегодня доступны всем и каждому, вполне достаточно, чтобы осудить политику сталинского режима окончательно и бесповоротно. Другое дело, что национальное сознание протестует против страшных фактов и не желает погружаться в больные, тёмные зоны отечественной истории. Воспоминания о прошлом травматичны, болезненны, и люди не затрудняют себя обращением к ним. У них создаётся иллюзия, что никаких травм в прошлом они не испытывали, а следовательно, и не нуждаются в излечении от их последствий. Потому их сознание наполняется различными фикциями, имеющими ложное патриотическое содержание, базирующееся на постулате абсолютной собственной непогрешимости и враждебности всего мира как к России, так и её народу. Такая установка подразумевает, что никакого голодомора не было, а разговоры о нём имеют вражеское происхождение. Люди не желают знать правды, включать её в своё сознание и тем самым освобождаться от болезни. И власть делает всё возможное, чтобы у народа не сложилось мнение, что виной голодомора и других многочисленных народных бед является единовластие, отсутствие в стране демократических свобод.

По сути, сегодня в государстве намечена тенденция последовательного восстановления сталинской политики, основанной на признании исключительности России, вынужденной существовать в кольце врагов. А раз так, то безальтернативный товарищ Сталин, который железной рукой вёл народ сквозь вражеские построения, становится всенародным символом и политическим идеалом, примером подражания для нынешнего руководства страны. Не потому ли в русле российской политики рождаются всё новые и новые репрессивные законы, идёт наступление на гражданские свободы, осуществляются попытки взять под полный контроль государства написание такой истории, которая бы оправдывала единоличную власть во всех её злодеяниях? И вновь акцент делается на том, что нормальному развитию России мешают враги. Враги внешние и враги внутренние. Не случайно убивают самого непримиримого и последовательного борца за демократию, чьё имя, наряду с другими честнейшими и талантливейшими людьми России, оказалось в списках «национал-предателей» и «пятой колонны», вывешиваемых, надо думать не без согласия властей, на центральных зданиях некоторых наших городов, включая и столицу. Когда в стране развёртывается оголтелая кампания ненависти к оппозиции, к её лидерам, то не приходится сомневаться в том, что она рано или поздно должна привести к жертвам. Жертвы не могут носить случайного характера. Они – продукт ненависти и истерии, потоками льющиеся с экранов официального телевидения. Большое влияние при этом на психическое состояние населения оказывают параноидальные идеи высшего руководства о том, что все цветные революции – особый вид войны и результат западного сговора. И здесь, в опровержение данной идеи, своё слово должна сказать наша совесть. События последних дней способствуют её пробуждению. Каким-то загадочным, но неизбежным образом меняется нравственный стандарт.
Погиб по политическим мотивам человек высочайшей нравственности и глубокой порядочности. К сожалению, такая оценка личности к нам обычно приходит поздно, после того, когда мы её теряем.
Многие тысячи и тысячи людей беспрерывным потоком, начиная с момента гибели видного политика и замечательного человека, шли к месту, где он пал от пуль негодяев. Борис Немцов был одним из тех наших соотечественников, кого мучило чудовищное чувство стыда за Россию. Это чувство заставляло его говорить правду. Говорить смело, ярко, убедительно. Говорил он в своё время и об ужасах сталинщины и о голодоморе. Властям не нравились его речи и вся его разоблачительная деятельность. Против Немцова работала вся мощь кремлёвской пропаганды. Власти делали всё возможное, чтобы не допускать его в политику, к руководству хозяйственной деятельностью, в которой он зарекомендовал себя выдающимся организатором. Не всегда его мысли доходили до народа. Но смерть всколыхнула совесть людей. Тысячи и тысячи людей шли к Замоскворецкому мосту и 1-го марта, единые в своей общей совести. И 3 марта вновь беспрерывный людской поток устремился к Сахаровскому центру, чтобы проститься с человеком, отдавшим жизнь за демократию, за свободную, процветающую Россию. Именно совесть приводит людей к пониманию того, что человек погиб за свободу каждого из нас. И горе тем, кто этого ещё не понимает, а в иных случаях пытается порочить одного из преданнейших и совестливейших сынов Родины, павшего за её честь и свободу.

Право переписки

Елена Рачева
Опубликовано на сайте газеты "Новая газета" 18 февраля 2015 года

Фото: Анна Артемьева/«Новая газета»

Письма «туда» и «оттуда» — последняя надежда для сотен тысяч разлученных советских людей. Пишет — значит, жив. Пишут — значит, помнят

«Право переписки»: записки и письма политзаключенных советских лагерей 1920—1980-х годов из архива «Мемориала».

Международный Мемориал, Каретный Ряд, 5/10. Выставка работает до 4 мая 2015-го ежедневно, кроме воскресенья и понедельника, с 11 до 19 часов. Вход

«Когда, наконец, получаешь письмо, быстро и жадно пробежишь его: вот уже и нет его, вот уже и жди до следующего, а когда оно будет? Когда держишь в руках этот листок «оттуда» — какое странное и сложное чувство радости и новой тоски, надежды и неверия, сознания огромного одиночества и горячей ниточки, связывающей тебя с дорогими твоему сердцу» (Вениамин Бромберг. Арестован в 1938 году в Калинине, расстрелян в 1942-м в Магадане).

Зал выставки художник и архитектор Юрий Аввакумов оформил как стандартную советскую посылку. Такие отправляли по всему СССР, в том числе — в лагеря: фанерный ящик, обтянутый бязью, подписанный синим чернильным карандашом. Посетители оказываются внутри посылки, среди списков передач («нижние ватные брюки — 1, верхняя рубашка — 1, варежек — 2, носовых платков — 3 штуки, сухарей — 1 мешочек»), записок, рисунков, обрывков легальных и нелегальных писем на папиросной бумаге, обоях, бересте…

— Мы хотели показать эту сторону лагерной жизни с двух сторон: через тех, кто посылал письма, и тех, кто их цензурировал, — говорит куратор выставки, член правления «Московского Мемориала» Ирина Островская. Оказалось, что найти нормативы лагерной переписки гораздо сложнее, чем ее саму. Рассекреченных и опубликованных приказов и циркуляров практически нет, исторических научных работ — тоже. В результате главным источником информации о переписке стала она сама, каталог выставки превратился в полноценное исследование.

— Первое постановление о переписке выпустили в 1939 году. Какой она была до и после того? Кто учил цензоров? Какие у них были инструкции? Как определялось допустимое количество писем? — спрашивает Ирина Островская. — Мы не знаем. Возможно, документы об этом есть в архивах ФСБ, но нам туда не попасть.

Оказываясь в лагере, человек становился зависим физически: голод, холод, болезни, тяжелая работа, произвол охраны. Переписка оказывалась одним из самых сильных средств психологического давления.

— В лагере письма давали людям ощущение соприкосновения с родными и друзьями, — говорит председатель правления «Мемориала» Арсений Рогинский. — Я помню, как удивлялся, когда в лагерных письмах Флоренского и Вангенгейма читал радостное: «Меня признали ударником». Казалось бы, почему они радуются? А потому, что это дает право на два лишних письма в месяц.

Тайная тюрьма товарища Сталина ("Open Democracy", Великобритания)

Екатерина Лушникова
Опубликовано на сайте ИноСМИ.ru 20 января 2015 года

Спецобъект № 110 — тайная тюрьма Сталина — находилась не в далекой Сибири, а под Москвой

Сухановская особорежимная тюрьма

В 1938 году по приказу НКВД в помещении бывшего монастыря Святой Екатерины в Московской области была образована тайная следственная тюрьма, известная как Сухановка или Спецобъект № 110. «Объект» предназначался для самых опасных врагов советской власти и лично товарища Сталина. Заключенных в Сухановке не только годами держали без суда и следствия, но и подвергали самым страшным пыткам. С 1938 по 1952 годы узниками пыточной тюрьмы стали примерно 35 тысяч человек. Почти все они погибли. Почти вся информация о тайном объекте до последнего времени находилась под грифом «секретно» в архивах ФСБ.

Последний свидетель
— «Интеллигенты, быть тверже стали! Кругом агенты, а первый Сталин!» Как Вам нравятся эти стихи? — чуть насмешливо спрашивает меня старик, сидящий на кровати с чашечкой чая в руках. На часах три часа ночи, но спать в этом доме ещё не ложились. — Это стоящие стихи, я за них 10 лет лагерей строгого режима получил!

— За пару строчек?

— Этого было достаточно. Я прочитал стихи другу, а у того отец был генерал НКВД. Ну, и за мной пришли. На допросе кроме антисоветской пропаганды предъявили обвинение в террористических намерениях. Я назвал Сталина агентом, значит, я хотел его убить!

Во время ареста Семену Виленскому было 20 лет. Он учился на филологическом факультете Московского университета. Сейчас Семену Самуиловичу 86 лет. Он живёт в Москве, пишет стихи и занимается издательской деятельностью в издательстве «Возвращение», которое публикует мемуары бывших узников ГУЛАГа.

Сам Семен Самуилович провел в сталинских лагерях и тюрьмах 8 лет. Причём начало срока отбывал в Сухановке или «Спецобъекте 110». Спецобъект размещался в бывшем монастыре святой Екатерины и был организован лично наркомом НКВД Лаврентием Берия. Монахинь выселили, бывшие кельи приспособили под камеры, обширные монастырские подвалы превратили в помещения для пыток. Тюрьма предназначалась для бывших друзей товарища Сталина, которые по его личному приказу объявлялись врагами. По официальным документам тайная тюрьма тов. Сталина проходила как «дача» НКВД. «Дачей пыток» и прозвали ее заключенные.

«Повезло!»


«Тесная камера, бетонный пол. В зарешеченном окне толстое стекло, пропускающие лишь тусклый свет». Свой рассказ Семен Самуилович ведет тихим монотонным голосом и просит не перебивать.

«Табуретка и стол привинчены к полу. Откидная полка, как в вагоне поезда, но лежать на ней днём запрещено. На день выдают два кусочка сахара, пайку сырого хлеба — граммов триста — и миску непроваренной перловой каши. Но съешь эту кашу, такая резь в животе начинается, как будто принял яд. Так день за днем, на допросы меня не вызывали. Я объявил голодовку, требовал вызвать ко мне прокурора! На это никто не обращал никакого внимания, пока я не начал петь и кричать. Тогда меня отвели в карцер. Это был узкий каменный мешок. Мокрые склизкие стены, вода капает. Не знаю, сколько я там находился, представления о времени терялись, потом я осел на холодный мокрый пол. Конвоиры меня подняли. Посадили на деревянный ящик на какое-то время. Я сидел, потом ящик из под меня вытащили. Сколько все это продолжалось, я не знаю».

«Из соседних помещений я слышал крики, рыдания, стоны, женский вой, звук ударов и мат следователей: „Шпарь ему яйца! Шпарь!“. Но меня почему-то пальцем не трогали! Потом я узнал, что на короткое время Сталин запретил пытать беременных женщин и студентов. Одним словом, повезло!» — рассказывает Виленский.

В камере-одиночке сухановской тюрьмы он также начал сочинять стихи:

Моя печальная обитель,
Зачем я нужен вам,
Скажите,
Зачем решетка на квадраты,
Перерубает свет единый,
Зачем замки, зачем солдаты,
Зачем стенанья жертв невинных,
Что проклинаю день свой каждый,
И жду спасительную ночь,
Здесь приведенья
Дух здесь вражий,
Не черт, но сходное точь в точь.

«Я читал громко, с выражением, словно выступая со сцены перед невидимыми зрителями, — рассказывает Семен Самуилович. — Мои тюремщики решили, что я сошел с ума. Меня отправили в Институт судебной психиатрии им. Сербского. В ту пору там работали психиатры, главной задачей которых было выявить симулянтов, то есть, тех, кто косил под сумасшедших. Но я всеми силами старался доказать, что я нормальный! Таковым меня и признали: „Вменяем, находится в состоянии крайнего физического и нервного истощения“. Меня отвезли на Лубянку и оттуда в Бутырскую тюрьму. По сравнению с Сухановкой Бутырка казалась санаторием!»

В Бутырской тюрьме Семёну Виленскому объявили решение Особого Совещания: «Осужден по статье «Антисоветская агитация» на десять лет. Восточно — Сибирским этапом студента — филолога отправили на Колыму. Там он продолжил свои «университеты» до самой смерти Сталина. В Сухановской особорежимной тюрьме он пробыл три месяца и единственный из 35 тыс узников дожил до наших дней. Других свидетелей — нет.

Владимир Удовенко: две даты расстрела

Сергей Шевченко
Опубликовано на сайте газеты «Зеркало недели. Украина» 16 января 2015 года

Составляя книгу "Соловецкий реквием", я обратил внимание на статистику исполнения смертных приговоров в 1937-м. Официально известно, что огромное количество людей — 910 — энкаведисты расстреляли якобы в Ленинграде в течение одних (!) суток — 8 декабря. Так ли было на самом деле? 


"Это удивительно, особенно для первой декады месяца", — отмечает историк из Санкт-Петербурга Анатолий Разумов. Он готовил к печати многотомный "Ленинградский мартиролог", внимательно изучал архивные документы и пришел к следующим выводам: а) второй тюремный этап соловецких узников (509 чел.) казнили 8–10 декабря, очевидно, не в городе на Неве; б) в большинстве актов о расстреле дата может быть условной. В дальнейшем исследователь обосновал это предположение, опубликовав архивный документ, фактически уточняющий дату смерти 288 "соловчан". В списке расстрелянных есть и фамилия героя этой публикации, организатора здравоохранения Украинской народной республики, профессора Владимира Васильевича Удовенко.

Смертник №417

Российский ученый доказывает, что тюремный этап по протоколам "особой тройки" №134, 198 и 199 могли расстрелять на территории Ленинградской области — в районе Лодейного Поля, где ранее была "столица" Свирлага.

Аргументы следующие: Павла Шалыгина — одного из штатных палачей облуправления НКВД — 1 декабря командировали в район Лодейнопольского лагерного пункта для выполнения спецпоручения. В тот же день выехали из Ленинграда в направлении Кеми (Карелия) командир 225-го полка Георгий Фриновский (цель командировки: "ст. Соловецкие острова"), старшина пулеметной полуроты Дмитрий Карсаков и 16 военнослужащих 51-го железнодорожного полка (конвоиры). В начале декабря крупная партия заключенных была переправлена из Соловков на Карельский берег, а 8–10 декабря проведены расстрелы (на двух актах стоит дата 10 декабря, на остальных — 8 декабря). Однако имеются серьезные основания говорить, что 288 чел. расстреляны 9 декабря. На это указывают, в частности, поставленные на алфавитных списках узников пометки о расстрелах и запись карандашом: "9/XII — 288 чел.". Более 210 подчеркнутых фамилий имеют пометки в виде кольца, а 288 — подчеркнуты или помечены "птичкой", как латинская буква V. Похоже, именно этих "288 чел." казнили 9 декабря, заключает историк и добавляет аргумент: именно 9 декабря вернулась из командировки примерно половина охраны, а Фриновский и остальной конвой — 10 декабря. Так быстро можно приехать в город скорее из Лодейного Поля, чем из упомянутой в документах еще одной железнодорожной станции — Надвоицы, что в Карелии за 700 км от Ленинграда (возможно, там был промежуточный пункт движения этапа).

В алфавитных списках видим под №417 подчеркнутую красным карандашом знакомую фамилию... Выходит, что настоящая дата смерти Владимира Удовенко — 9 декабря. Чтобы выяснить, кого еще из украинцев могли расстрелять той ночью, достаточно сверить фамилии с пометками в списках. А в них немало наших земляков: Иосиф Букшованый, Владимира Крушельницкая, Кондрат Куцый, Василий Левицкий, Ананий Лебедь, Владимир Лукомский, Николай Любченко, Антон Марцынюк, Никифор Миколенко, Николай Нарушевич, Иван Пасунько, Ярослав Стрельбицкий, Федор Холодный, Степан Ярославенко-Прядун и др. Анализ архивных материалов показал, что эти лица фигурируют в тюремном деле №104308/37, по которому обвинялись украинские и белорусские националисты. Поэтому всех их могли расстрелять ночью 9 декабря вместе с узниками, обвиняемыми в контрреволюционной, вредительской, бандитской деятельности, а также в шпионаже (группа ксендзов — Станислав Ганский-Ганький, Петр Мадера, Иосиф Миодушевский, Игнатий Опольский, Максимилиан Туровский, Вацлав Шиманский, Ричард Шишко)... А в первой партии смертников исполнен приговор 8 декабря т.н. троцкистам, "повстанцам", "террористам", среди которых тоже были украинцы — Иван Гордиенко, Николай Яворский, поэт Виталь Снижный и др.

Автобиография националиста

Судьба Владимира Удовенко во многом типична для национальной интеллигенции времен сталинской "украинизации". Арестованный 20 ноября 1929 г. по сфабрикованному чекистами делу "Союза освобождения Украины" (СВУ), его фигурант в 1930 г. был вынужден составить для следствия краткую автобиографию, в которой красной нитью проходит тема... "украинского национального вопроса". На родном языке Владимир Удовенко писал, что родился в Киеве в 1881 г. в семье служащего-железнодорожника, а первые "влияния национальные украинские" пришли с гимназического окружения — беседы, посещение вечеринок нелегального "Украинского клуба", собиравшегося у профессора Антоновича, композитора Лысенко и др.

Далее — учеба на медицинском факультете Киевского университета (1900–1907), земская служба в Бердичевском уезде, а с 1913 г. — в Киеве, откуда был мобилизован как врач в армию (1915–1917). Участник Первой мировой войны, ни в какую из партий не вступал, в общественной деятельности ориентировался на Пироговское общество, участвовал в его съездах. Вернувшись в Киев во второй половине 1917-го, Удовенко, по его словам, "сначала был чужд волне острого национального подъема среди украинской интеллигенции того времени". А когда возглавил санитарно-статистический отдел медицинской санитарной управы Генерального секретариата внутренних дел, начал "входить в это общее движение, обретать его идеологию".

Антисоветские мысли имел "еще до появления советской власти на Украине", признался арестант: "...острые выступления против Соввласти и большевистской партии со стороны вожаков Пироговского о[бщест]ва врачей в Москве, их призыв ко всем врачам саботировать Соввласть вызвали... враждебное отношение к еще далекой тогда Соввласти... На революционную силу, которая постепенно возрастала на Украине, а извне шла из России, я смотрел как на враждебное нашествие, вызванное фанатизмом руководителей большевистской партии..., нашествие, уничтожающее не только национальную культуру, но и вообще культурные ценности, основы гуманности" (выделено мной. — С.Ш.). Историческая параллель: разве не таким же нашествием, уничтожающим основы гуманности и угрожающим миру, является вооруженная агрессия Кремля 2014 г. на Юго-Восточных территориях суверенной Украины? Увы, история повторяется, пока жива империя, рожденная фанатизмом большевиков...

При Гетманате и Директории Удовенко был помощником директора (вице-директора) санитарного департамента профильного министерства, а в 1919-м — после создания в Киеве Наркомздрава — стал заведующим санитарно-эпидемическим отделом. "При этой непосредственной встрече с Соввластью на работе я воспринимал ее так же враждебно, как о ней раньше думал на отдалении, оставшись работать в НК здоровья, только не желая вызвать обвинения в саботаже, — читаем в автобиографии. — Острое время военного коммунизма, весь боевой тон самого труда в комиссариате, потребность управлять многими мероприятиями, которым я не сочувствовал, вызвали у меня глубокое недовольство и питали мое враждебное отношение к власти".

В шаткое время, в ноябре 1919 г., Удовенко выехал к брату в Одессу, где несколько месяцев работал по специальности. Затем вернулся в Киев, чтобы с осени 1920-го перейти к научно-учебной работе. А если верить написанному, он также "надеялся найти близкое к своим националистическим взглядам окружение". Согласитесь, в 1930-м представить чекистам автобиографию так, как это сделал Владимир Удовенко, означало собственноручно подписать себе приговор.

"Медицинский террорист"

С начала 1920-х, работая в Медицинской академии, герой этой публикации был ассистентом кафедры гигиены украинского лектуры (у профессора Авксентия Корчак-Чепурковского), служил в губздравотделе и заведующим санитарной лабораторией на Юго-Западной железной дороге. Занимал должность профессора в мединституте, преподавал гигиену в Художественном институте, был исследователем теоретической медицины... Но для шариковых Дзержинского профессор был только "гнилым интеллигентом" и антисоветчиком, которого запишут в вымышленную организацию "СВУ". По замыслу Кремля, возглавить контрреволюционный "союз" должен был академик Всеукраинской академии наук (ВУАН) Сергей Ефремов.

После судебного фарса, устроенного в зале харьковской оперы, Удовенко отправят вместе с некоторыми его "сопроцессниками" на Соловки. В приговоре запишут: "захвативши в свои руки президиум Медсекции ВУАН и претворив ее в центр СВУ, проводил сам по директивам СВУ к-р (контрреволюционную. — С.Ш.) деятельность... давал указания врачам во время лечения больных коммунистов не оказывать медицинской помощи, а проводить метод медицинского террора".

Авторство абсурдного обвинения в "медицинском терроре" может принадлежать Сталину, считают современные исследователи. В архиве ЦК КПСС обнаружена шифровка из Кремля тогдашним руководителям Украины.

Шифром

Харьков — Косиору, Чубарю.

Когда предполагается суд над Ефремовым и другими? Мы здесь думаем, что на суде надо развернуть не только повстанческие и террористические дела обвиняемых, но и медицинские фокусы, имевшие своей целью убийство ответственных работников. Нам нечего скрывать перед рабочими грехи своих врагов. Кроме того, пусть знает так называемая "Европа", что репрессии против контрреволюционной части спецов, пытающихся отравить и зарезать коммунистов-пациентов, имеют полное "оправдание" и по сути дела бледнеют перед преступной деятельностью этих контрреволюционных мерзавцев. Наша просьба согласовать с Москвой план ведения дела на суде.

И.Сталин 2.1.30 г., 16.45.

Это глупость — приписывать ученому-гигиенисту или гистологу, не имевшему медпрактики, попытки "отравить и зарезать коммунистов-пациентов". Но московскому диктатору безразлично. Такие же глупости делает, наследуя настоящих кремлевских "мерзавцев", и путинская Россия образца 2014 г. в разнузданной антиукраинской пропаганде: ложь на весь мир — для внутреннего использования и для "так называемой "Европы".

...Украинцы, репрессированные по делам УНКР (украинской националистической контрреволюции), живя в лагере, по возможности общались, помогали друг другу. В оперативном сообщении от 20 ноября 1936 г. читаем, что заключенный Николай Зеров, узнав 17 ноября, что в лазарет санчасти прибыл работать врачом Владимир Удовенко, осужденный по ст. 58-2-11 на восемь лет, весьма обрадовался — "стал рассказывать, что Удовенко его задушевный друг, и выражал большое желание скорей его увидеть"... Автор книги об украинской интеллигенции на Соловках Семен Пидгайный вспоминал, что за медиками бдительно надзирали, но именно они, Аркадий Барбар и Владимир Удовенко, бывая на консультациях в санчасти и лазарете, передавали землякам сведения об узниках, содержавшихся вне центрального отделения лагеря. От врачей, пишет Пидгайный, каждый божий день можно было узнать (тем, кому из украинской громады следовало знать) новости из жизни, например, отдаленного Савватьевского изолятора — там находились и некоторые фигуранты процесса "СВУ".

Во время Большого террора, формируя в октябре 1937-го вторую партию "соловчан" для расстрела, начальник тюрьмы старший майор госбезопасности Иван Апетер и его помощник капитан госбезопасности Петр Раевский подпишут справку об Удовенко: "Враждебно настроен против мероприятий партии и сов[етского] правительства, вращается среди осужденных троцкистов, с которыми разделяет к-р взгляды". Более 1600 заключенных казнят только в октябре—декабре 1937-го... А следующим летом получит пулю и сам экс-начальник тюрьмы. Его помощника также репрессируют — в 1941-м за "вредительство" (правда, в период хрущевской оттепели реабилитируют, вернут Раевскому партбилет и звание подполковника). Этот отставник, причастный к преступным действиям, упокоится в возрасте 71 года в Пензенской области.

Реабилитирован... в 1996-м

...Долгое время семья Удовенко жила в Киеве на улице Павловской, 9 — в одноэтажном каменном доме, который после смерти главы рода Василия Яковлевича унаследовала его жена Надежда Юлиановна. Как выяснили краеведы Ольга Друг и Дмитрий Малаков, в начале 1918-го Удовенко (12 чел.) занимали весь семикомнатный дом. Жил там и Владимир, который до Первой мировой был лечащим врачом бесплатной больницы Цесаревича Николая для чернорабочих (ныне — Охматдет).

С тех пор как профессора отправили на Соловки, с ним регулярно переписывалась жена Мария Ивановна, оставшаяся с двумя детьми. С осени 1937-го она слала запросы в различные инстанции, но сообщения о судьбе мужа так и не получила. Умерла в 1944-м... А с домом на Павловской связана, кстати, памятная история военного времени: 6 ноября 1943 г., когда из Киева выбили нацистских оккупантов, именно в бывшем особняке Удовенко временно поселился член Военного совета Первого украинского фронта Никита Хрущев. Дом усиленно охраняли, но в конце 1943-го район бомбили, посему военачальник переехал на ул. Герцена, 14. Далее в особняке работала до 1947 г. американская миссия международной организации помощи странам, подвергшимся гитлеровской агрессии, а затем в доме были детсад и всевозможные учреждения.

...После ХХII партсъезда сын профессора врач Всеволод Удовенко, живший в то время в Подмосковье, прислал в Комитет партийного контроля при ЦК КПСС письмо — просил выяснить судьбу отца. В июле 1962-го уголовное дело, по которому обвинялись Удовенко В.В. и др., рассмотрела Прокуратура УССР и... не нашла оснований отменить или изменить приговор Верховного Суда УССР от 19 апреля 1930 г. "Жалобу" заявителя оставили без удовлетворения.

Несправедливый приговор отменили только в 1989-м: "Гр. Удовенко В.В. по данному делу реабилитирован", — сухо сообщил сыну бывшего "врага народа" заместитель председателя судебной коллегии по уголовным делам Верховного суда УССР (справка была отправлена в г. Украинку Киевской области по адресу: ул. 50-летия Октября, 14, кв. 29). И почему-то лишь в марте 1996-го дошла очередь до просмотра материалов дела 1937 г. (относительно решения "тройки"). Но о последней реабилитации, увы, уже никто никому не сообщал: в заключении, составленном на русском языке в Службе безопасности Украины и утвержденном в Генпрокуратуре, в графе, где указывают данные о родственниках репрессированного, отмечено: "Нет сведений"...

"Тогда родственников уже не искали: спешили закончить реабилитацию", — признался как на духу бывший офицер СБУ. У каждого, говорят, своя правда... А кому-то, может, и дата расстрела покажется несущественной (8-го или 9-го — что это изменит?). По мнению автора, несогласного с последним утверждением, итог всего изложенного пусть будет не дискуссионным, а скорее философским (по Сенеке): "век живи — век учись тому, как следует жить".

Одна из сорока тысяч

Игорь Осочников,
редактор отдела расследований «НВ». Фото автора
Опубликовано на сайте газеты "Невское время" 25 декабря 2014 года

Журналист «НВ» ознакомился в архиве ФСБ с делом своей бабушки, расстрелянной в годы Большого террора

Если верить исследованиям, с начала 1937 года и в течение последующих полутора лет в Ленинграде были расстреляны более 40 тысяч человек. Это почти полтора процента от населения города. Не знаю почему, но мозг этим цифрам ужасается, а вот сердце они не трогают. Это всего лишь статистика. Наверное, это понимают и историки. Чтобы усилить эффект, они стремятся среди жертв перечислить как можно больше значимых фигур: учёных, писателей, артистов, врачей. Как будто их смерть чем-то отличается от гибели обычного человека. «Простой» обыватель, каковых попало в жернова сталинских репрессий великое множество, так же дорог для своих родных и близких, как актёр или политик. Но о нём молчат. Потому как он – статистика! Правда, когда в этой самой «статистике» оказывается человек, кровь которого течёт в тебе, отношение меняется коренным образом. Сразу начинаешь видеть ужас и смерть в этих цифрах! Сорок тысяч капель крови, образовавших море…

Бабушка, которой я не знал

Григуль-Кирпичникова Альвина Петровна. Мама моей мамы. Бабушка Аля. Я никогда не называл её так, потому что никогда не видел. Её арестовали 77 лет назад, в ночь со второго на третье декабря 1937 года. Через много лет мой дед Максим вместе со справкой о реабилитации получил свидетельство о смерти, из которого следовало, что его жена скончалась в 1943 году от крупозного воспаления лёгких. Все понимали, что это ложь. Но вслух не говорили. Для того чтобы понять страх, царивший в семьях репрессированных вплоть до конца 80-х годов прошлого века, нужно было пожить в такой семье. Те, кого самого или близких в ночи увозил воронок, не избавились от этого ужаса до конца. Другой мой дед – отец отца, – просидев 11 лет в лагерях и пройдя путь от Соловков до Магадана, через канал имени Москвы и Серпантинку, откуда вышел живым только благодаря «бериевской амнистии», лишь в 1990 году перед самой смертью начал потихоньку рассказывать, что и как происходило ТАМ. Как на утренней поверке в лагере могли «По приговору трибунала…» недосчитаться целой бригады за то, что работала не так, как хотело того начальство зоны. Как из-за недостатка мест в пересыльных тюрьмах и лагерях заключённых казнили целыми этапами. Без приговора… Вспоминал бессистемно, когда накатывало. На все мои просьбы наговорить историю своей жизни на диктофон для растущих правнучек, только отмахивался: «Зачем им это нужно?» Но при этом жутко не любил Солженицына, обвиняя того во лжи и передёргивании фактов.

Так что я рос в семье, «битой» по обеим линиям. Поэтому о тех событиях старались без особой нужды не вспоминать. Отец вообще молчал, лишь к случаю в разговорах с ним мелькали эпизоды жизни в Магаданской области, куда семья переехала к деду после его возвращения из лагеря в 1944 году. Папины родители были живы, и это освобождало его от моих вопросов. Информацию можно было получить из первоисточника.

А вот про Альвину Петровну до недавней поры мои сведения были отрывочными. Уже теперь в солидном возрасте я отдаю должное маминому мужеству. В те времена она делала всё, чтобы я знал о том, что она была, и о её трагической судьбе. Мамино желание во что бы то ни стало сохранить память о бабушке Але порой выливалось в курьёзные поступки. Вот один из примеров.

Альвина Петровна была латышкой, поэтому мужа звала не Максимом, а Максом. Так и записала его в свидетельстве о рождении дочери. Много лет спустя, вопреки желанию деда, мама проявила упорство. До конца дней в память о своей маме она носила отчество Максовна, вместо Максимовна. Но много рассказать она не могла – сама не знала. В момент ареста бабушки ей было 4 года.

Я давно намеревался хоть отчасти восполнить этот пробел в истории семьи. Но всё не мог собраться духом. Думалось – всё будет слишком сложно. На деле оказалось, что нет. Написал заявление на имя начальника УФСБ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области и уже через неделю обнаружил в почтовом ящике письмо, из которого следовало, что препятствий для ознакомления нет, нужно лишь позвонить по указанному телефону и уточнить дату. Уже во время звонка мне сообщили, что в случае, если есть возможность документально доказать родство, могу приносить фотоаппарат, чтобы при желании переснять заинтересовавшие документы.

Дело № 38158-37

И вот в моих руках стандартный скоросшиватель типа тех, что продаются в любом отделе канцтоваров. На обложке номер 38158-37 и данные подследственного – Григуль-Кирпичникова Альвина Петровна. Под этой обложкой последние дни её не такой уж и долгой – 35 лет – жизни, о которых никто в семье ничего не знал. Могли только догадываться. Не без лёгкой дрожи открываю обложку и… вот оно, первое разочарование. Фотографии нет. Судя по всему, сотрудники НКВД не считали нужным делать снимок человека, который, как они знали заранее, не покинет уже тюремных стен живым. А хотелось увидеть, какой она была. В семье сохранилась всего одна маленькая фотография бабушки, типа паспортной. Когда-то в далёком детстве мне её показывала мама. Но потом снимок куда-то затерялся.

Часть дела так и не рассекречена, поэтому понять, с чего всё началось, достаточно трудно. Часть подшитых бумаг закрыта плотными конвертами, через которые гарантированно нельзя прочитать ни слова. Первым открытым документом оказалось постановление об избрании меры пресечения, датированное 2 декабря 1937 года. И вот тут уже начинаются первые нестыковки, которые лучше любых слов дают понять, что же творилось тогда. Начать можно с того, что фамилия в документах то Кирпичникова-Григуль, то наоборот. Адрес по постановлению: Васильевский остров, 15-я линия, дом 22, квартира 13, а вот по анкете арестованного, которая также подшита в дело, номер квартиры – 11. Странно другое. Постановление об избрании меры пресечения подписано 2 декабря. Анкета датирована

3-м числом. Значит, доставили в тюрьму уже третьего. А вот бабушкина подпись (впервые в жизни увидел её почерк) под словами: «Настоящее постановление мне объявлено» – датирована 22 (!) декабря! Выходит, практически три недели она провела в тюрьме без предъявления обвинений, не зная, что её ждёт? Не понимая, что происходит с её родными. Из других документов, подшитых в дело, – протоколов, объяснительных и прочего – получается, что бабушку арестовали в тот момент, когда её мужа не было не то чтобы дома, а даже в городе. Дед работал прорабом по монтажу электрооборудования на строящихся кораблях и в тот день был в командировке в Николаеве. В квартире были двое: 35-летняя женщина и её 4-летняя дочь. Даже брат мужа, живший в соседней квартире, в тот момент находился на работе и не мог забрать ребёнка. Мою маму на первое время приютила соседка. А уже на следующий день она оказалась у дяди. Дед, вызванный телеграммой брата, приехал только через несколько дней. Нетрудно понять, что творилось на душе у бабушки. А может, в этом и была одна из самых изощрённых пыток? За три недели такого ожидания любая мать будет готова подписать всё, что от неё потребуют! Лишь бы дали надежду, сказали, что с ребёнком всё в порядке!

На этом фоне неправильное написание фамилии и чехарда с номером квартиры – такая мелочь!

Кстати, заполненная при доставке в тюрьму анкета дала достаточно много для понимания того, кем же была Альвина Петровна. Начнём с того, что образование у неё было по классификации того времени «низшее» – 2 класса деревенской школы. При этом она была членом Ленсовета от домохозяек (было и такое). Оказывается, и родственников было хоть отбавляй. В одном только Ленинграде, судя по анкете, жили три её брата и две сестры. Кстати, немного забегая вперёд, скажу, что никто из них к моменту реабилитации в 1959 году по прежним адресам не проживал. Справки об этом подшиты в дело. Погибли? Уехали в эвакуацию? Также репрессированы? Этого, наверное, я уже не узнаю никогда.

С 1931 по 1937 год бабушка была членом ВКП(б). Исключили, судя по всему, когда её судьба была уже предрешена, но до собственно ареста дело ещё не дошло. Жутко представить себе состояние человека. Понимаешь, что вокруг тебя сжимается петля, а деться некуда. И ждёшь, вздрагивая от каждого шороха, шума машины за окном, шагов на лестнице.

В анкете этого нет, но из других документов следует, что бабушка Аля не просто так попала в поле зрения НКВД. Главная её проблема была в национальности – она была латышкой. А значит, очень хорошо подходила на роль шпиона.

Латвийская шпионка

Это, собственно, и подтверждает протокол допроса от 21 декабря 1937 года. Заметьте – допрос проходил ещё до того, как бабушке объявили о том, что она арестована и по каким статьям обвиняется. Хотя лично у меня есть основания подозревать, что допроса как такового не было. А был некий формальный акт подписания заранее заготовленного документа. Уж слишком красивым по сравнению с анкетой, даже, я бы сказал, каллиграфическим почерком заполнен протокол. Его явно не строчили на скорую руку со слов арестованного. Не стоит забывать, что вряд ли в те времена у простых работников НКВД водилось вожделенное вечное перо, которым они писали протоколы допросов. Скорее всего, самое обычное, с чернильницей на столе, в которую его постоянно нужно было макать. Да и формулировки ответов в протоколе явно не для человека с образованием два класса деревенской школы.

«Вопрос: Вы арестованы как агент Латвийской разведки, проводивший разведывательную деятельность в СССР в пользу Латвии. Дайте показания по этому вопросу.

Ответ: Я шпионажем не занималась и никому никаких сведений не передавала.

Вопрос: Вы Григуль Антона знаете?

Ответ: Григуль Антон является моим дядей. Проживал он в Струго-Красненском районе до 1931 года. Потом он был арестован и в 1932 году осуждён…» (здесь и далее орфография и пунктуация оригинала сохранены).

Тут необходимы некоторые пояснения. Как мне удалось выяснить, Антон Григуль действительно был арестован в 1931 году. Вот только ни о каком шпионаже в его деле речи не было. Он обвинялся в тривиальной контрабанде и в том, что зарабатывал, переправляя желающих через границу за соответствующее вознаграждение. Да и приговор у него был явно не шпионский: 5 лет лагерей, которые в последний момент были заменены высылкой. То есть к моменту ареста бабушки он уже должен был отбыть срок и получить право свободного перемещения по стране. Если, конечно, вторично не угодил в НКВД. При реальном допросе всё это всплыло бы в показаниях бабушки и было бы отражено в протоколе. Но во времена кровавого конвейера такие «точности» только мешали отлаженной работе подчинённых народного комиссара Ежова.

«Вопрос: Следствие располагает данными изобличающими Вас в преступной шпионской работе в пользу Латвии. Предлагаем Вам дать правдивые показания о своей преступной деятельности.

Ответ: Я вынуждена рассказать следствию правду так как действительно являлась соучастницей моего дяди Григуль Антона, в шпионской деятельности, которую вели мы совместно в пользу Латвии…

В 1930 г. при встрече с дядей Григуль Антоном, к тому времени уже раскулаченным, и в бесед с ним я целиком и полностью поддержала и разделяла его контрреволюционные настроения. Тогда же на квартире у меня дядя сообщил мне, что он ещё с периода 1923–24 гг. когда занимался контрабандой поддерживает связь с Латвией и помогает ей, передавая властям Латвийским различные сведения о Сов. союзе…»

Ну и дальше всё в том же стиле. О тайных встречах с консулом Латвии в пригородах Ленинграда – на шоссе за Новой Деревней и по дороге на Пулково. Которые прекратились, согласно протоколу, в 1926 году. Очередной ляп, который не было нужды исправлять. Всё было уже предрешено.

И самое главное – каким образом домохозяйка с маленьким ребёнком на руках собирала эти самые секретные сведения?

«Путём личных наблюдений а также, а также и путём осторожных расспросов случайных знакомых из числа военнослужащих Кр. Армии»

По счастливым для нашей семьи обстоятельствам муж, работавший в судостроительной промышленности, как источник шпионской информации не упомянут ни разу. Возможно, его арест не входил в планы сотрудников НКВД. Но допускаю, что бабушку вынудили подписать протокол, от которого за версту разит высшей мерой, пообещав оставить в живых дочь и мужа.

«Записано с моих слов верно мной лично прочитано причём расписываюсь…»

И маму с дедом действительно почти не тронули. Их «всего лишь» выслали в Кустанай на поселение. И не этапом, а по предписанию. Согласитесь, не лагерь и не детский дом, что было по тем временам в порядке вещей для родственников врагов народа.

Напомню: допрос датирован 21 декабря, а 22-го уже было подписано обвинительное заключение. Либо бюрократическая машина НКВД работала с невиданной скоростью, либо, что вероятнее, документ был запущен в оборот ещё до того, как бабушка поставила свою подпись под протоколом допроса.

«На основании изложенного ОБВИНЯЕТСЯ: ГРИГУЛЬ-КИРПИЧНИКОВА Альвина Петровна, 1902 г. р., ур. Ленобласти Струго-Красненского района дер. Николаево, латышка, гр-ка СССР, быв. член ВКП(б) исключена в 1937 году за связь с врагами народа в том, что будучи завербованной в 1930 году она на протяжении 1930–1931 гг. и 1934–1936 гг. занималась разведывательной деятельностью на территории Советского Союза в пользу Латвии… Настоящее дело… подлежит направления в НКВД СССР для рассмотрения по 1 категории».

Самого приговора в деле не осталось. Возможно, его изъяли в 1959 году, когда шёл процесс реабилитации. Вместо него справка о том, что 10 января 1938 года бабушка была приговорена «к ВМН в особом порядке комиссией НКВД».

И небольшой пожелтевший листок, как сказали бы сейчас, формата А5. Делать акт для каждого казнённого времени не было. В заготовленный бланк лишь впечатывали фамилию, после которой: «вышеуказанный осуждённый РАССТРЕЛЯН». Дата 16 января 1938 года. И длинная подпись человека обстоятельного, не любящего спешки.

Как утверждают исследователи, приговоры приводили в исполнение в тюрьме на Нижегородской, 39 (сегодня – улица Академика Лебедева). По ночам крытые грузовики развозили тела по секретным могильникам. Больше всего – на Левашовскую пустошь, где теперь мемориальное кладбище.

Теперь я знаю, когда и как ушла из жизни бабушка Аля. Но не знаю, где она похоронена. Хотя так ли уж это важно?

Год назад в Москве зародилась гражданская инициатива «Последний адрес». Цель её – установка памятных табличек на домах, откуда отправились в свой последний путь жертвы политического террора.