пятница, 24 августа 2012 г.

Армяне в «деле Лаврентия Берия» (продолжение)

Марина и Гамлет Мирзояны
Опубликовано на сайте газеты "Ноев Ковчег" № 15 (198) августа 2012 года
Продолжение. Начало в №11, 2012 г. Читать первую часть

26 июня 1953 года в ходе заседания Президиума ЦК КПСС в Кремле министр внутренних дел СССР Л.П. Берия был арестован и доставлен в штаб Московского округа ПВО. 29 июня Президиум ЦК принял постановление «Об организации следствия по делу о преступных антипартийных и антигосударственных действиях Берия».


ИЖЕ С НИМ

Среди 44 соучастников Берия, дела которых были выделены в отдельные производства, значились: Мамулов С.С., Кобулов А.З., Саркисов Р.С.

Мамулов С.С.

Степан Соломонович родился в Тифлисе в 1902 году в семье владельца галантерейной лавки. В 18 лет осилил пять классов 4-й городской мужской гимназии, подрабатывая жестянщиком-паяльщиком на частном предприятии.

С февраля 1921-го по октябрь 1923-го работал в 10-м комиссариате милиции (с августа 1921-го член партии большевиков). Служит в РККА рядовым, выполняет обязанности секретаря партбюро и военкома 3-го Грузинского стрелкового полка, выдвигается в начальники организационного отделения политотдела 1-й Грузинской стрелковой дивизии. В 1923-1934 гг. занимается партийной работой в Абхазии, Грузии, Казахстане и Днепропетровске, успев проучиться во Всесоюзной плановой академии.

Вернувшись в Грузию, в 1934-1938 гг. заведует отделом руководящих

парторганов ЦК КП(б), где и бросается в глаза Берия своими деловыми качествами и редкой услужливостью, за что в 1937-м поощряется мандатом Верховного Совета СССР, избирается 3-м секретарем Тбилисского горкома партии, заведует Сельхозотделом ЦК.

Затребованный Берия в Москву, Мамулов сразу же получает звание старшего майора ГБ и 3 января 1939-го назначается замначальника Секретариата НКВД СССР. Затем в течение семи лет (16.08.1939–26.04.1946) руководит Секретариатом НКВД–МВД СССР. Спустя два месяца после Победы над Германией ему было присвоено звание генерал-лейтенанта. Последующие семь лет (24.04.1946–12.03.1953) он замминистра внутренних дел СССР.

После объединения МВД и МГБ Мамулов вновь возглавляет Секретариат нового министерства (12.03–10.04.1953), войдя в состав Коллегии МВД СССР. Однако внезапно был снят со всех постов и отправлен в Грузию заведующим Отделом партийных, комсомольских и профсоюзных кадров ЦК КП республики.

Не пройдет и трех месяцев, как 30 июня 1953-го он будет арестован, а 28 сентября 1954-го приговорен ВКВС СССР к 15 годам лишения свободы, Весь срок отбывал в мрачном Владимирском централе. На свободу вышел 28 июня 1968-го – двумя днями раньше истечения срока отсидки. Скончался Мамулов 26 сентября 1976 года в столице Абхазии, успев пожить с семьей и даже поработать директором книжного магазинчика, что напротив Сухумского ботанического сада.

* * *

На допросе С.С. Мамулов дал своему покровителю и заступнику такую оценку: «Берия – властолюбивый, своенравный и мстительный».

Кто знает, не горькая ли обида за резкое понижение в статусе в апреле 1953-го руководила Мамуловым, когда его допрашивали?

Из протокола допроса Мамулова С.С. от 8 июля 1953 года:

«Вопрос: Что вам известно о преступной деятельности Берия против партии и Советского государства?

Ответ: В прошлом мне много раз приходилось слышать от партийных работников Грузии правдивые суждения о личности Берия, которые открыто не могли быть высказаны. Его называли «бонапартистом», «грязных дел мастером» и просто «аферистом». Эти высказывания в отношении него я считаю правильными.

Кроме того, я лично убедился в том, что Берия – человек с чрезвычайно низким интеллектуальным и культурным уровнем. Отдельные партийные работники уверяли, что Берия за всю свою жизнь не прочитал ни одной книги. Думаю, что это соответствует действительности, я сам убедился в том, что Берия не способен к умственному труду. Он никогда по-настоящему не работал, был не в состоянии просидеть хотя бы час за серьезным делом. За него работали другие. Мне известно, например, что его книгу «К вопросу об истории большевистских организаций в Закавказье» писали Меркулов, Шария, Людвигов и Бедия. Эту книгу сам Берия едва ли прочитал до конца.

Вопрос: Вы можете показать о конкретных фактах преступной деятельности Берия?

Ответ: За последнее время моей работы в качестве начальника Секретариата МВД у меня сложилось мнение, что Берия готовился к какой-то новой расстановке кадров.

Об этом свидетельствует хотя бы следующий факт. Когда Берия говорил со мной о необходимости поехать на партийную работу в ЦК КП Грузии, то почему-то разговор у нас зашел о втором секретаре Тбилисского горкома партии Багиряне. Берия прямо сказал о нем: «Потом он поедет в Армению»… Одновременно Берия заявил: «У Арутинова там что-то неладно». Этим Берия хотел мне сказать, что он снимет с работы Арутинова, показывая свое всесилие».

Из протокола допроса Л.П. Берия от 9 июля 1953 года:

«Вопрос: Вы признаете, что умышленно назначали руководящие кадры органов МВД без согласования с ЦК КПСС?

Ответ: Никого умышленно не назначал.

вторник, 14 августа 2012 г.

Теодор Шанин: "Чистка для Сталина - способ создать новый мир

Михаил Соколов

Опубликовано на сайте Радио "Свобода" 13.08.2012 года

В программе "Время политики" в цикле передач к 75-летию Большого террора "Михаила Соколов беседует с президентом Московской высшей школы социальных и экономических наук, профессором социологии Манчестерского университета Теодором Шаниным



Михаил Соколов:
Сегодня в московской студии Радио Свобода Теодор Шанин, профессор социологии Манчестерского университета, президент Московской высшей школы социальных и экономических наук, академик Всероссийской академии сельскохозяйственных наук.

Продолжаем наш разговор о российском крестьянстве в серии программ к 75-летию печальному юбилею Большого террора.

И я хочу начать с того, на чем мы остановились в первом нашем разговоре. Теодор, давайте еще раз зафиксируем: ваша точка зрения, принятое Сталиным и его группой решение о коллективизации, об обобществлении крестьянских хозяйств, о выселении так называемого кулачества и так далее, каковы были, если встать на их позицию, два-три основных аргумента – почему?

Теодор Шанин:
Первый аргумент завязан на вещь, с чего начиналось все идеологическое мышление россиян в XIX веке – это теория прогресса, да или нет.

Если теория прогресса говорит, что единственный способ продвинуться вперед – это целая серия шагов, которые могут быть болезненны, и это было важным элементом признания этого пути, что это может быть болезненно, но зато ожидает тебя светлое будущее.

Михаил Соколов: В смысле общность ожидает светлое будущее, а личность не имеет значения?

Теодор Шанин: Личность не имеет решающего значения. Потому что настоящий интеллигент посвящает свою личность великому делу счастья народного, я думаю так.

Михаил Соколов: А кроме теории прогресса?

Теодор Шанин:
Я думаю, что теория прогресса необыкновенно сильна. Я думаю, что даже говорить не надо "кроме".  Если понимаешь теорию прогресса как единственный способ понимать действительность, то дальше уже очень трудно по-другому думать. А теория прогресса стала решающим ключом к пониманию истории где-то в конце XIX века, и это растянулось на весь XX век.

Михаил Соколов: И все большевики придерживались этой теории?

Теодор Шанин: Все, стопроцентно.

Михаил Соколов: А социалисты?

Теодор Шанин:
Среди социалистов тоже, социалистов не народников тоже. Но была группа, которая из-за связи близкой с крестьянством не хотела признать того, что это умирающий класс, и поэтому довольно упрямо держались, но без серьезного объяснения чего-то другого.

Я думаю, что единственное объяснение, которое пришло, пришло от группы Чаянова, когда они объяснили, насколько можно связать прогресс с крестьянским большинством страны. И в этом смысле это его чуть ли не шутка: "Путешествие моего брата Алексея в страну крестьянской утопии".

Михаил Соколов: Фантастический роман.

Теодор Шанин: Фантастический роман. Очень интересно подчеркивает возможность этого.

Михаил Соколов: Но это политическая программа, памфлет, эта книга, о не реализовавшейся в России возможности.

Но ведь она не реализовалась, Теодор, не только в России. В странах, где не было коллективизации или таких форм коллективизации, скажем, в Восточной Европе, аграрные партии, входившие в так называемый "зеленый интернационал", в конце концов, они везде проиграли.

Теодор Шанин:
Это так. Но я думаю, что здесь надо помнить, что во всяком случае для Чаянова то, что могло произойти и не произошло, связано с политикой государства, то есть это исходит из того, что кооперативное движение не только эффективно, не только дает позитивный результат и поэтому имеет поддержку большинства, но оно так же имеет поддержку государства. И когда есть поддержка государства, то это формула более мощная, чем просто: пусть занимается каждый, чем хочет. Просто отмести это как утопию я бы не спешил.

Михаил Соколов: А вы можете привести пример, где эта утопия чаяновская в большей или меньшей степени реализовалась?

Теодор Шанин: Нет, не могу.

Михаил Соколов:
Значит это утопия!

Теодор Шанин: Нет.

Михаил Соколов: Значит, крестьянство в его традиционном виде было обречено. Вам скажут: «Просто Сталин с ним поступил невероятно жестоко, а в другом случае оно все равно бы ушло в города, и этот семейный способ производства постепенно бы умер».

Теодор Шанин: Что есть фундаментальная теория прогресса. Вы ее определили очень точно.

Михаил Соколов: Вы с ней не согласны, с этой теорией?

Теодор Шанин: Я не согласен с ней по одной причине. Я очень много проработал над проблемами неформальной экономики, неформальной экономики наших времен. Я думаю, что есть целая серия возможностей, альтернативных тому, что происходило, которые мы никогда не опробовали по-настоящему и которые существуют и теперь в какой-то мере.

Но главное, эффективность неформальной экономики, которая куда выше, чем признают прогрессисты.

Михаил Соколов: Надо сказать, что при Сталине неформальная экономика тоже существовала, например, была потребительская промышленная кооперация, которая была разгромлена при Хрущеве. Мелкие производства под видом артелей и так далее, которые создавали огромное количество потребительских товаров, потому что индустрия была заточена совершенно на другое. Это сейчас забыто, но это тоже факт. Кто делал валенки, чинил обувь, шил костюмы и так далее - это все было в форме кооперации в сталинское время, не сельскохозяйственной, правда, сельскохозяйственная как раз перешла в самый неэффективный вид - коммуны.

Теодор Шанин: Поэтому я перешел в какой-то мере от темы к теме, когда заговорил о неформальной экономике. Это более широко, это не сельскохозяйственное дело - это шире, чем сельское хозяйство. И в большей мере важно и интересно, особенно для стран, где стоит вопрос поиска мест работы для части населения. Потому что это решает этот вопрос блестяще, если удается в ту сторону сдвинуть. То, что никогда не была создана в достаточной мере структура, которая это бы поддержала на уровне государства - это где-то требует дальнейших размышлений.

Михаил Соколов: Если говорить о неформальной экономике рубежа 1930-х годов, по всей видимости, без сохранения приусадебных хозяйств, которые то урезали, то увеличивали, без разных неформальных связей, без черного и серого рынка и так далее огромное бы количество людей просто погибло бы от голода элементарно.

Теодор Шанин: Следует думать. Страна бы вышла на кризис, из которого непонятно, как бы вылезала, кроме как кулаком по морде каждому, кто не согласен.

Михаил Соколов: О термине "кулак". Вот  "кулак" или крепкий крестьянин, которого сталинская система выселяла на север или расстреливала, о  чем тоже забывают.  Огромное количество людей, мужчин было сразу просто уничтожено на месте.

четверг, 9 августа 2012 г.

Советское наследие: урок не впрок?

Валерий Островский, политолог
Опубликовано на сайте газеты "Невское время" 9 августа 2012 г.


Споры о нашей советской истории не утихают. Она, как принято теперь говорить, не однозначна. Оживились эти споры в связи с 75-летием Большого террора. Но дело не только в столь печальной годовщине. Одни советское наследство используют как фактор пропаганды с целью утвердить верность нынешнего пути. Другие со столь же пропагандистскими намерениями противопоставляют «золотой век» советской эпохи нынешнему состоянию деградации и упадка. Как это ни покажется странным, правы обе стороны. И в равной степени – не правы. Давно пора вынести непредвзятую оценку всему, что происходило со страной в советское время. Точнее – в разные советские периоды. Ведь их было несколько.

Революция, Гражданская война, ленинский этап советской истории отбросили Россию в экономическом, политическом, гуманитарном смыслах на десятилетия назад, а в чем-то, наоборот, рванули на столетия вперед. К 1921 году выплавка стали в стране упала на уровень 1725 года. Но – парадокс – за эти же годы массовых убийств и террора, миллионов голодных смертей был осуществлен колоссальный культурный прорыв. Малевич и Шагал, Татлин и Лисицкий, Маяковский и Пастернак, Бабель и Артем Веселый, Мейерхольд и Таиров (список огромен) на революционной волне вывели русское искусство на высочайший уровень. До сих пор нет внятного ответа на вопрос: как могло это произойти в условиях политической и гуманитарной катастрофы? Как могли эти великие художники не замечать ужасов? А если замечали, то загоняли их оценку в самые глубины своего сознания. Тем не менее связь между идеалистическим революционным порывом и культурным авангардом несомненна. А ведь соками этого авангарда мировая культура питается по сей день. Будем откровенны: к нашим дням влияние русской культуры на мировую практически сошло на нет.

После смерти Ленина наступает межеумочное пятилетие внутрипартийных дрязг, расцвета и угара НЭПа. В политическую жизнь привносятся крохотные элементы свободы, на что объективно обращал внимание еще Варлам Шаламов. При этом произошел феномен быстрого возрождения научной жизни. В основе этого возрождения лежала старая университетско-академическая научная этика и истинный патриотизм, признающий Россию, какими бы политическими цветами она ни была окрашена. Прорывы в физике и биологии тех лет нельзя переоценить и в наши дни. Увы, сегодняшнее научное отставание России не подвергается сомнению никем.

Конец 1920-х – установление тоталитарного режима. Голодомор и промышленная модернизация – «в одном флаконе». Полная идеологическая автаркия и небывало масштабное экономическое сотрудничество с Западом: 40 процентов машиностроительного экспорта США шло в СССР, а в годы первых двух пятилеток 80 процентов всего промышленного оборудования, установленного на фабриках и заводах, было импортным. Если экстраполировать эти цифры на наши дни, для модернизации страны хватило бы одного президентского срока Дмитрия Медведева. Очередной исторический парадокс: сочетание массовых репрессий и технологической модернизации создало широчайший социальный лифт, который дал возможность миллионам выходцев из низов стать инженерами, врачами, управленцами.

И все же жертвы, принесенные на алтарь сталинской модернизации, оказались для страны неподъемными. Уже к концу 1930-х технологическое обновление вошло в жесткий клинч с политико-идеологической практикой. Система изнутри стала давать все большие сбои. Трудно сказать, насколько быстро и как она рухнула бы. Но Сталина спас Гитлер, напавший на СССР. Сегодня мы понимаем: тогда, на фоне войны в защиту Отечества, шла еще и рудиментарная гражданская война. При всем нашем преклонении перед солдатами Победы забывать об этом нельзя.

Тоталитарный режим умер вместе со Сталиным. Создалась возможность реформ – роспуска колхозов, легализации мелкой частной собственности при сохранении монополии КПСС, трансформирующейся в своего рода технократическую хунту. Но политвожди во главе с Хрущевым оказались непреклонными догматиками, поставившими на первый план свою цель – коммунизм. Зато хрущевская «оттепель» вызвала несомненный прилив народного энтузиазма. Сегодня такого прилива тоже нет.

Не стоит недооценивать и брежневский период. Сам Брежнев произнес историческую фразу: «Пока я здесь – крови в стране не будет». Были ли репрессии? Да, несомненно. Но выборочные. Главное – СССР вступил в раннюю стадию потребительского общества. Самое масштабное в российской истории жилищное строительство, начало массового автопрома, расширение производства бытовой техники – все это придало новому этапу советской истории совсем иной характер. Появился советский средний класс. Что и вырыло всей советской системе глубокую могилу.

…Так стоит ли выбрасывать все из советского наследия? Да, бесчинствовал тоталитарный режим, да и потом идеология придавливала собой все общество. Но вопреки всему был дух вызова, созидания, творчества. Ну а мы, нынешние, ну-тка!..

Он покорял Антарктиду

Александр Пьянзин
Опубликовано на сайте газеты "Известия Мордовии" 9 августа 2012 г.

В первой половине этого года в ряде мордовских печатных изданий появились публикации, посвященные полярному исследователю, принимавшему участие во второй антарктической экспедиции (1912-1913) англичанина Роберта Скотта, уроженцу Сахалина Дмитрию Гирёву. Казалось бы, при чем тут экспедиция, Сахалин, какая связь между этими событиями и топонимами и Мордовией? А связь самая прямая. По законам того времени Дмитрий вынужден был жить под фамилией своей матери, тогда как по отцу он принадлежал к судосевской ветке рода Космачевых.

Дмитрий Гирёв и его мордовские корни


Дмитрий Гирёв вошел в историю как первый русский покоритель шестого континента, ступивший на землю неизвестного континента, чему есть масса документальных свидетельств. Произошло это событие 101 год назад, в январе 1911 г.

Его имя, так же, как имена многих других безвестных героев XX века, долгое время находилось в забвении. Эту историю взялся раскопать известный журналист, ныне заместитель министра печати и информации РМ Анатолий Столяров. Интерес к теме у него возник еще в 1982 г., когда Столяров, тогда еще начинающий сотрудник «Молодого ленинца», получил задание выяснить, есть ли у кого-нибудь из участников знаменитой экспедиции «Восток», потерпевшей крушение и в течение семи месяцев веддущей борьбу за выживание в жутких условиях Антарктиды, мордовские корни. К сожалению, среди тех зимовщиков наших земляков не оказалось. Но примерно в то же время в редакцию газеты обратился житель Мордовии Петр Космачев, работавший следователем районной прокуратуры. В разговоре с журналистом он коснулся подвига «востоковцев» и вдруг неожиданно заявил: «А вы знаете, что Мордовия может гордиться тем, что среди первооткрывателей южного континента есть и ее сын. В нашем роду ходит легенда о Дмитрии Гирёве, который одним из первых ступил на землю Антарктиды». О Гирёве он слышал от своего отца, который был ровесником нашего героя.

В своей работе Анатолий Столяров опирался на целый комплекс источников: данные архивов, свидетельства авторитетных исследователей и личные воспоминания земляков рода Космачевых, почерпнутые в беседах с жителями села Судосево. Фамилия Космачевых и сейчас распространена в Большеберезниковском и Кочкуровском районах Мордовии, поэтому мордовское происхождение предков покорителя Антарктиды можно считать делом доказанным.   

Семья

Родился Дмитрий Гирёв 1 (13 по н. ст.) июня 1889 г. на острове Сахалин, который в те времена имел примерно ту же славу, какую в наши годы имеет Дубравлаг. Отец  Матвей Иванович Космачёв был столяром, сослан на Сахалин из Саратовской губернии; мать  Евдокия Семёновна Гирёва сослана из Пермской губернии.

По имеющимся у нас данным, отец Дмитрия Гирёва Матвей Космачев происходил из крестьян села Судосево Корсунского уезда Симбирской губернии (ныне – Большеберезниковский район Мордовии) и родился в 1860 г. После оглашения царского Манифеста 19 февраля 1861 г. об отмене крепостного права во многих местах в России с новой силой вспыхнули крестьянские волнения. Царская реформа породила множество проблем, от которых, в первую очередь, пострадали крестьяне Черноземья и Поволжья. Помещики отрезали у них самые «жирные» участки, переселяли на неплодородные земли, лишали выпасов, лесов, водоёмов, загонов и других необходимых каждому крестьянину угодий. Вынужденная искать лучшей доли семья Космачевых в 1863 г. переехала в село Широкое Саратовской губернии. Там Матвей, по версии Анатолия Столярова, мог удариться в народничество, и, видимо, оказался замешанным в какую-то историю, которая и привела его в конечном итоге на каторгу. Документов, подтверждающих эту гипотезу, в архивах Ульяновской и Саратовской областей обнаружить пока не удалось, но это не говорит о том, что она не имеет права на существование. 
Там, на Сахалине, он повстречался с Евдокией Семеновной Гирёвой, в гражданском браке с которой и родился будущий покоритель Антарктики. По тогдашним обычаям каторжан не венчали в церкви, поэтому Дмитрий записан в метрики с отчеством и фамилией матери. Мать рано умерла от туберкулёза. В 1897 г. Дмитрий с отцом переезжают в Николаевск-на-Амуре, где он окончил церковно-приходское училище и стал учеником монтёра на городской электростанции.  Семья держала 20 ездовых собак и с десяток нарт разных типов, поэтому Дмитрий рано освоил престижную на Севере профессию каюра (погонщика собачьих упряжек), подрабатывая на доставке почты и грузов из Николаевска на Сахалин. К двадцати годам Дмитрий был одним из лучших в своем деле.

Экспедиция Скотта

В начале 1910 г. в Николаевск прибыл член команды Роберта Скотта Сесил Мирз, с целью закупить лошадей и собак для будущей экспедиции в Антарктиду. Там он и познакомился с Гирёвым, которого потом пригласил принять участие в экспедиции. Мирз и Гирёв приступили к закупке собак. В амурских и сахалинских селах и стойбищах они закупили собак, 6 нарт и большое количество собачьей еды. По пути способный Гирёв выучил английский язык и довольно сносно общался с англичанами, о чем говорят документальные съемки.

Экспедиция в количестве 29 человек отплыла к Антарктиде на барке Terra Nova 29 ноября 1910 г. В этой экспедиции Дмитрий сыграл весьма заметную роль, по крайней мере, сам Р. Скотт неоднократно упоминал его в своих дневниках, правда, все время коверкая его фамилию (в его записях он был Geroff).

Гирёв участвовал в перевозке провизии, возил фотографа  Герберта Понтинга на съемки, следил за собаками, добывал свежее мясо, проверял состояние промежуточных складов. Именно Гирёв опытным глазом таежного охотника в марте 1912 г. нашел палатку, в которой находились тела погибших Роберта Скотта и трех его товарищей, так и не дошедших до основного лагеря после покорения полюса. Сам он на Южном полюсе не был, но свой вклад в освоение шестого континента тоже внес. Сразу три объекта на Антарктиде названы в его честь. Именем Гирева названа одна из вершин горного массива Эребус (пик Дмитрия); остров в море Дейвиса у берега Правды (остров Горева) и одна из вершин на земле Королевы Мод (пик Герова) – столь разнообразные написания его фамилии вызваны долгим отсутствием точных сведений по биографии героя. 

Нет пророков в своем Отечестве

В январе 1913 г. участники экспедиции Скотта вернулись в Новую Зеландию. Полярников встречали как героев. Британское правительство наградило всех ее членов серебряной медалью и пожизненной пенсией, которую Гирёв получал до 1927 года, пока не произошел разрыв дипломатических отношений между Советской Россией и Великобританией, инспирированный нотой Чемберлена.

Прожив три года в Новой Зеландии с женой Эмилией, Гирёв постоянно терзался воспоминаниями о Родине, поэтому в 1915 г. вернулся в Россию, но один, без жены. В конце 20-х гг. Гирёв жил в селе Чля, снова женился и жил как все простые советские люди: трудился на золотодобывающих приисках, перевозил грузы, работал на теплоэнергостанции. Все оборвалось в 1930 г., когда по ложному доносу завистника-анонима полярника арестовали как английского шпиона. Доказательством служила его пенсия от правительства Великобритании, а также связи с иностранцами. Два года он просидел в тюрьме Владивостока, но за недостатком улик Гирёва выпустили на свободу. Впрочем, пребывание в застенках ОГПУ не прошло даром: по дороге домой в декабре 1932 г. он умер от сердечного приступа… Там же, в селе Чля, на местном кладбище, которого, к слову, сейчас уже нет, находилась могила Дмитрия Гирёва.

Нет пророков в своем Отечестве, и нет ничего удивительного в том, что подвиг русского полярника Страна Советов постаралась забыть и вытравить из памяти потомков. Идеологически невыдержанным, а по тем временам – просто враждебным получился антураж у этой истории: английская экспедиция, английская медаль, пенсия, жена-иностранка – все это как-то не вписывалось в образ нового советского человека. Пожалуй, ему еще повезло с тем, что он ушел сам, не успев сгинуть в жерновах ежовско-бериевских «чисток».

среда, 8 августа 2012 г.

Бутовский полигон и "Коммунарка" 1917-1953

Головкова Лидия Алексеевна
Опубликовано на сайте "Псевдология" 03 сентября 2011 года (№ 0474)

Мартын Лацис, заместитель председателя ВЧК. Газета «Красный террор», 1 ноября 1918 года: "Мы не ведем войны против отдельных лиц. Мы истребляем буржуазию как класс. Не ищите на следствии материала и доказательств того, что обвиняемый действовал делом или словом против советской власти. Первый вопрос, который вы должны ему предложить, какого он происхождения, воспитания, образования или профессии. Эти вопросы и должны определить судьбу обвиняемого. В этом смысл и сущность Красного террора".


Начало страшным, необъяснимым с человеческой точки зрения событиям на Бутовском полигоне и в других подобных местах было положено задолго до 1930-х гг. Как известно, террор стал обыденным методом партийной борьбы еще до революции. Но он все-таки был вне закона и не являлся государственной политикой. Открытые массовые расправы с неугодными режиму людьми начались в первые же дни после октябрьского переворота.
 
С объявлением Красного террора в сентябре 1918 г. и предоставления революционным трибуналам ничем не ограниченного права в определении меры репрессии в апреле 1919-го, других подобных же документов страна покрылась сплошной сетью узилищ, застенков и местами массовых казней.

Расстрелы бывших царских офицеров, дворян, священников и других «контрреволюционных элементов» в 1918–1919 гг. происходили в Кремле, в московских парках, на всех почти городских кладбищах, в подвалах тюрем, монастырей, превращенных в тюрьмы, в храмах (следы этих расправ обнаружились в последние годы при восстановительных и реставрационных работах).
 
Считались «расстрельными» московские монастыри: Спасо-Андрониковский, Ивановский и Новоспасский. Последний был обращен в застенок еще в начале января 1918 г., причем одним из первых его узников стал сам наместник монастыря архиепископ Серафим (Голубятников). По всей видимости, он там и погиб[1].

В 1920-х гг. захоронения жертв советского режима производились в самом центре Москвы на территории больницы, подведомственной ГПУ-ОГПУ, в начале и середине 1930-х гг. – почти на всех московских кладбищах. Но в конце 1936 – начале 1937 гг. в результате непрерывных политических процессов и многочисленных так называемых «чисток», проводившихся по всей стране и, особенно, в Москве и Московской области, было вынесено большое число смертных приговоров. Кладбищенское хозяйство Москвы с таким потоком захоронений уже не могло справиться. Тогда, вероятно, и возникла идея об оборудовании спецобъектов в ближайшем Подмосковье[2].

Должно быть, то же самое происходило вблизи многих других крупных городов страны
 
Под Москвой было оборудовано два спецобъекта НКВД: Бутовский полигон и «Коммунарка» – бывшая дача Ягоды, расположенная на землях совхоза «Коммунарка», подведомственного НКВД.

Небывалые по масштабу расстрелы 1937–1938 гг. были, как известно, следствием решения Политбюро ВКП(б) от 2 июля 1937 г. о проведении широкомасштабной операции по репрессированию целых групп населения. Во исполнение этого решения вышел печально «знаменитый» оперативный приказ № 00447 от 30 июля 1937 г. за подписью Ежова – по «репрессированию бывших кулаков, уголовников и других антисоветских элементов».
 
Под «другими антисоветскими элементами» подразумевались: «члены антисоветских партий, бывшие белые, жандармы, чиновники царской России, каратели, бандиты, бандоспособники... реэмигранты», а также «сектантские активисты, церковники и прочие, содержащиеся в тюрьмах, лагерях, трудовых поселках и колониях».

«Антисоветские элементы» разбивались на две категории: к первой категории относились «все наиболее враждебные из перечисленных выше элементов», которые подлежали «немедленному аресту и по рассмотрению их дел на тройках – растрелу»; ко второй категории были отнесены «менее активные, но все же враждебные элементы»; они подлежали аресту и заключению в лагеря на срок от 8 до 10 лет... "Если во время этой операции будет расстреляна лишняя тысяча людей – беды в этом особой нет», – писал Ежов в разъяснениях к приказу [3].

За несколько дней до приказа № 00447 вышли приказы об аресте в пятидневный срок германских подданных, «немецких шпионов,.. осевших в совучреждениях», о поляках, обвиняемых в «фашистско-повстанческой, шпионско-диверсионной деятельности» Следующими категориями, подлежащими истреблению, были объявлены латыши, затем – работники КВЖД (Китайской Восточной ж. д.), обвиненные в шпионаже в пользу Японии [4].

Осенью и зимой 1937 г. арестовывали и расстреливали преимущественно крестьян-единоличников, мелких служащих и людей «из бывших» – бывших дворян, царских офицеров, еще оставшихся в живых после чисток 1920-х гг. людей, занимавших при старом режиме ответственные государственные должности. В начале декабря 1937 г,. в течение нескольких дней было расстреляно множество священнослужителей, в том числе и архиереев.

Большинство смертных приговоров, приводившихся в исполнение на Бутовском полигоне, выносилось тройками НКВД
 
В Москве к началу массовых операций их было целых три [5]. Вторым внесудебным органом, по постановлению которого производились расстрелы в Бутове, была Комиссия НКВД и Прокурора СССР, т. е. «двойка», состоявшая из наркома Ежова и прокурора Вышинского [6]. (Тех, кто лежит в «Коммунарке», приговаривала к расстрелу, в основном, Военная коллегия Верховного суда СССР.)

Как проводилась кампания по изъятию «националов», видно из допросов арестованного зам. начальника Управления НКВД по Москве и Московской области и одновременно руководителя Управления Рабоче-Крестьянской милиции Семенова М. И.: «...Во время проведения массовых операций 1937–1938 гг. по изъятию поляков, латышей, немцев и др. национальностей, – показывал он на допросе, – аресты производились без наличия компрометирующих материалов»[7].
 
Подследственный А. О. Постель, бывший сотрудник НКВД [8], показывал: «Арестовывали и расстреливали целыми семьями, в числе которых шли совершенно неграмотные женщины, несовершеннолетние и даже беременные и всех, как шпионов, подводили под расстрел... только потому, что они – “националы”» [9]...

Л.М. Заковский после перевода его из Ленинграда в Москву занимал пост начальника Управления НКВД по Москве и Московской области всего два месяца – с 20 января по 28 марта 1938 г. Но именно на эти месяцы приходятся самые массовые расстрелы на Бутовском полигоне.

С пребыванием Заковского на начальственных должностях в Москве связаны были жестокие избиения в тюрьмах, особенно в Таганской тюрьме. Конечно, пытки и избиения применялись и до, и после Заковского, но не всегда начальство само подавало пример подчиненным.

О том, как выносились решения по окончании следствия, рассказывает участник событий, человек, отвечавший вместе с Семеновым за исполнение приговоров на Бутовском полигоне, Берг Исай Давыдович [10]: «Все дела... пропускались без всяких претензий по 400-450 дел в тройку, причем дела рассматривались по два дела в минуту». Точно так же рассматривались дела и на «милицейской» тройке, которую возглавлял тот же Семенов.

В разгар акции по «националам» началась беспрецедентная расправа над инвалидами. На февраль 1938 г. в тюрьмах Москвы и области скопилось около тысячи инвалидов. Уже осужденные на 3-5, иногда на 10 лет лагерей, они находились в тюрьмах, так как ГУЛАГ не давал нарядов на их отправку в лагеря.

Проблему с инвалидами решили просто

«Заковский по этому поводу вызвал меня, – рассказывал на допросе Семенов, – и в присутствии Якубовича заявил, что надо будет пересмотреть дела по всем осужденным инвалидам на тройке и их пострелять»[11]. При этом Заковский добавил, что он «в Ленинграде весь такой контингент пострелял и возиться с ним нечего» [12]...

Фактически, не способных к физическому труду инвалидов расстреливали только за то, что их отказывались содержать в тюрьмах и принимать в лагеря. Есть сведения, что в феврале-марте 1938 г. было расстреляно только по тюрьмам Москвы и Московской области 1,160 инвалидов [13].

Конечно, инвалидов за людей не считали. Но не щадили и своих. Пожалуй, со своими бывшими сотрудниками обращались даже с большей жестокостью, чем с другими подследственными. Смертным боем били и самого Ежова, очень боявшегося физической боли и умолявшего избавить его от лишних мучений [14]...

Кроме битья, «стоек», «конвейеров» по 15–20 суток подряд, всяческих измывательств над несчастной плотью обвиняемого у следствия было в запасе множество других способов «убеждения». Главным из них был обман. Следователь требовал подписи обвиняемого, не зачитывая ему показаний или читая их выборочно, по своему усмотрению.

Всю широкомасштабную операцию по репрессированию предлагалось провести за четыре месяца (потом она еще дважды продлевалась). Общее руководство по ее проведению было возложено на зам. наркома НКВД СССР и начальника ГУГБ НКВД СССР комкора М.П. Фриновского [15]. Поток приговоренных к высшей мере наказания по Москве и Московской области хлынул в Бутово и «Коммунарку».
 
Массовые расстрелы на Бутовском полигоне начались 8 августа 1937 г.[16]. В тот день были расстреляны первые 91 человек...

Игумен Дамаскин (Орловский): 1937 - год свидетельства о Христе



Андрей Мановцев
Опубликовано на сайте "Татьянин День" 8 августа 2012 года

8 августа 1937 года на Бутовском полигоне начались массовые расстрелы. В 75-летнюю годовщину этого трагического события предлагаем вам интервью с историком и агиографом, Секретарем Синодальной комиссии по канонизации святых, автором многотомного издания «Мученики, исповедники и подвижники благочестия Русской Православной Церкви ХХ столетия» игуменом Дамаскиным (Орловским)


- Отец Дамаскин, в годы репрессий было много страшных и по-разному страшных лет. Но 1937 – особый год. По количеству и жестокому характеру репрессий? Или еще по каким-то своим чертам?

- Да, 1937-й был особый год. Прежде всего, конечно, по количеству и размаху репрессий. Если с 1921 по 1940 год осужденных за так называемые «контрреволюционные преступления» было 3 080 574 человека, то в одном только 1937 году по знаменитой 58-й статье было арестовано 790 665 человек. И, конечно, год был особым по жестокости репрессий. Огромное число единовременно арестованных людей и сокращенные сроки проведения следствия сопровождались во многих случаях мучительными условиями содержания в тюрьме, превращавшимися в особого рода пытку, избиениями во время следствия и разного рода угрозами. Безусловно, мы не можем утверждать, что пыточное следствие было применено ко всем этим сотням тысяч людей. Во многих случаях следователи ограничивались показаниями свидетелей, которые оговаривали человека, и следователь всегда мог написать, что обвиняемый такой-то не признал себя виновным, но уличается показаниями свидетелей. Для упрощенного «судопроизводства» при помощи троек при управлениях НКВД, рассматривающих дела списочным порядком, такой процедуры было вполне достаточно. Это объективные внешние характеристики 1937 года – избиение властью собственного народа – большое число арестованных, следствие, вынесенное за границы всех правовых норм, и упрощенное судопроизводство. Но для человека по настоящему страшно оно было тем, что почти никто из тех арестованных людей не представлял, что такое вообще может быть. За годы советской власти, будучи уже арестованным один раз или два, человек свыкался с мыслью, что таков стиль управления страной у новой власти – арест, приговор, освобождение после определенного срока, немного жизни на свободе, снова арест, приговор и так без конца. Люди не могли себе представить, что наступит юбилейный революционный год, который будет характеризоваться массовым избиением, где все арестованные будет расписаны по двум категориям: 1-я, – те, кого надлежало расстрелять и 2-я – которых следовало приговорить к 10 годам заключения, а если выживут, то через 10 лет снова сослать, о чем конечно жертвы тогда не догадывались.

Что это означало для человека и, в особенности, для христианина, для которого представление о смерти неразрывно связано с представлением о покаянии? Человек, которого арестовывали в 1937 году должен был готовиться уже не к жизни и не к тому, как он будет жить в заключении после приговора, а к смерти. Самое страшное было – обреченность на насильственную смерть при незнании этого. Отсюда иногда малодушие и какие-то сделки со следствием: люди рассчитывали жить, а их уже почти приговорили к смерти. Каковы же были переживания человека, когда он об этом узнавал за полчаса до смерти – и ничего уже нельзя было сделать?! Для христианина урок: на земле надо готовиться не к жизни, а к смерти. Большинство арестованных в тот год уже при самом аресте были обречены на расстрел, у них оставалось время только для подготовки к смерти – иногда это была всего одна неделя от дня ареста, иногда месяц или два. Но они об этом не знали. Страшно то, что у человека отнималось время для покаяния. При всем этом нельзя не сказать и того, что этот год, почти прекративший физическое существование Церкви в России, умножил число ее святых.

пятница, 3 августа 2012 г.

Прочла ли Россия Солженицына?

Священник Георгий Чистяков
Опубликовано на сайте священника Григория Чистякова

Впервые опубликовано в газете "Русская мысль" N 4249 от 10.12.1998


В последние годы неоднократно писали и говорили о том, что сама тема, которой посвятил себя Солженицын, ушла в прошлое, а поэтому и его тексты читателем сегодняшнего дня не воспринимаются.

"Разумеется, в свое время он сделал очень много, но теперь. Его эпоха ушла в прошлое. Его творчество связано с тем периодом истории, о котором вспоминать все время просто нельзя, ибо это приводит лишь к тому, что общество поляризуемся, а задача заключается в том, чтобы уйти от этой поляризации. Антикоммунизм сегодня неактуален. Все от него давно устали" - и т.д.

На самом деле все не так. В "Архипелаге" Солженицын говорит не только о том времени, что ограничивается 1918-1956 гг., но прежде всего о внутреннем мире человека на Руси, не только об истории, но о реакции живого человека на историю.

Его книга - не хроника, но действительно "опыт художественного исследования", в котором писатель анализирует не только исторические события, но наше место внутри этих событий.

ГУЛАГ, быть может, и на самом деле ушел в прошлое как исторический факт, но он существует в сознании многих из нас как идеал, как мечта, как ориентир. Не случайно же Государственная Дума приняла (посвятив этому два заседания в течение одной недели) решение восстановить памятник "железному Феликсу", стоявший на площади перед КГБ.

Дзержинский был снят с пьедестала сразу после августовского путча - казалось, навсегда. Но на прошлой неделе коммунисты голосовали за его восстановление, а представители остальных фракций в большинстве своем предпочли просто не участвовать в голосовании. Поэтому голосов против этого постановления подано было до смешного мало.

В тот же день "Новые Известия" опубликовали интервью Олега Миронова, в прошлом депутата-коммуниста, не так давно выступавшего в Конституционном суде, когда там рассматривался вопрос о запрете КПСС, в качестве защитника компартии, а ныне являющегося уполномоченным по правам человека Российской Федерации (на этом посту он сменил Сергея Ковалева). Миронов заявил, что "нельзя говорить, что 30-е годы в нашей стране были годами средневековья, инквизиции. Плюсов было достаточно". С его точки зрения, это была эпоха "колоссального позитива".

Сразу вслед за этим председатель Государственной Думы Геннадий Селезнев потребовал восстановить в России каторжные работы. "На каторге, - сказал он, - человек должен каждый день молить Бога, чтобы Тот послал ему смерть, на каторге надо, чтобы человек умирал от изнурительного труда в каменоломнях и лесных чащобах".