Отверженные: 25 марта в ЛР отмечают День памяти жертв сталинских репрессий

Опубликовано на сайте PribalNews.ru 25.03.2013 года

Как выживали в дальневосточных лагерях и на ленских приисках? Из записок дважды политрепрессированного даугавпилсского художника Ивана Кламажникова. 


В 20 лет он умирал в лагерной больнице — с цингой, дистрофией и двусторонним воспалением легких. Каждое утро из барака выносили замерзшие трупы. Охранники на всякий случай прокалывали мертвых штыками — чтобы убедиться: здесь нет попытки побега. И кладбище за колючей проволокой становилось огромным, дальше горизонта. Но Иван КЛАМАЖНИКОВ выжил…

25 марта в Латвии вспоминают жертв сталинского террора. И в латышских, и в русских семьях есть свои жертвы, свои погибшие и свои горькие воспоминания.

"Я помню, как нас выгрузили из вагонов. Ветер, пурга, мороз. Мама завернула меня во все, что было можно, только нос оставила. Надо было добираться до какого–то жилья. А кто знает, где это жилье? С нами был охранник с винтовкой. Он и повел нас по глубокому снегу туда, на лесоповал, в бараки. Километров, наверное, 12 мы шли. Малышей везли на саночках. Около железной дороги стоял какой–то сарай, и некоторые семьи отказались идти. Сказали — мы не пойдем сейчас, мы переждем здесь пургу. И все, кто остались в том сарае, погибли. Они замерзли… А кто пошел за охранником — выжили…" — эта история уже из нашей семейной летописи. Ее нам рассказал наш папа и дедушка. Шесть человек из его семьи были сосланы на север, в бараки под Сыктывкаром. Выжили только трое…

Много лет назад художник из Даугавпилса Иван Меркурьевич КЛАМАЖНИКОВ подарил нам свои записки. Пухлую пачку листов с самодельной обложкой, на которой он нарисовал тот самый дальневосточный лагерь с бараками: с колючей проволокой, белым домиком с надписью "КППС — 500" и красным матерчатым плакатом на воротах: "Добро пожаловать!" Этот стиль даугавпилсские художники называют наивизмом. Они очень тепло говорят об Иване Кламажникове, хотя его уже несколько лет нет в живых. А у нас в книжном шкафу до сих пор хранятся его глубокие, добрые и в чем–то даже смешные истории. По справедливости, эти записки, конечно, должны были бы стать книгой. Но не случилось. БОльшая часть воспоминаний Ивана Меркурьевича так и не была опубликована. Сейчас самое время вспомнить о них.

История первая. Гость с того света

"В 44–м году мне было 20 лет. Нас из Владивостока привезли в бухту Ольга, — пишет в своих записках Иван Кламажников. — Холод, сырость. Одна палатка на полторы тысячи человек. К печке могли подходить только урки, блатные. Политические держались в сторонке, мы даже травы не смели принести, чтобы положить себе на жерди. В четыре утра уже везли на работы…

Комары, мошка, клещи, отвратительные климатические и погодные условия дополняли страдания узников. Мой организм не выдержал, и я заболел цингой и дистрофией. В полубессознательном состоянии меня перевезли во Владивосток, в лагерный стационар. Я проболел полгода. Но, еще находясь в больнице, начал понемногу работать электриком.

И вот однажды меня диспетчер отрывает от работы и просит явиться на проходную — так как меня ждет военный человек. Я был шокирован: все, кто носил погоны, мне напоминали человека–издевателя над простым смертным человеком…

Лейтенант со значком медика на погонах представился: "Сафонов Вячеслав Александрович". Предложил мне услугу — освободить на один день от конвоя. Он написал на проходной две расписки — о том, что я буду следовать с ним, и мой возврат в лагерь он гарантирует своим служебным положением.

Я снял свой грязный комбинезон. И на попутном "студебеккере" мы с автобазы поехали к воинской части Сафонова. Там на КПП солдат принес военную униформу, меня переодели, и мы на трамвае поехали на улицу Ленина в ресторан "Золотой рог". Швейцар подвел нас к столику. Сафонов заказал разных яств, фруктов и напитков. (Алкоголь мне нельзя, потому что на проходной надо быть трезвым.)

Ресторан весь в зеркалах. Играла музыка, пластинки Вертинского и Петра Лещенко. А я после кабалы и голода обливаюсь слезами от "земного рая"…

Вячеслав Александрович рассказал, как он меня нашел и зачем устроил такой сюрприз. Оказывается, так благодарил он моих родителей за спасение своего здоровья. При освобождении Даугавпилса он был контужен и находился на излечении в Скрудалиенском госпитале, что был устроен в волостной школе. Условия в госпитале были "скромными". И моя мама взяла его к нам на хутор в Ковалишки. Где лейтенант и обитал до выздоровления.

От мамы он узнал, что я нахожусь в "условиях изоляции". И после окончания японской войны, оказавшись во Владивостоке, решил навестить меня. Не постеснялся моего состояния…"

История вторая. Еду я на родину…

"В июне 1947 года меня расконвоировали, выдали справку об освобождении и железнодорожный билет до Даугавпилса. После предъявления справки в конторе лагеря мне выдали сухой паек: 18 кг свежего черного хлеба, 3 кг соленой горбуши и фунт сахара. Хлеб и чай с рыбой я продал на рынке, так как из–за жаркой погоды они быстро испортились бы. А так как на Дальнем Востоке цена на хлеб раз в пять выше, чем в Сибири, то на вырученные деньги я смог бы на станциях покупать свежие пирожки с картошкой и варенец.

В Иркутске, правда, пока я компостировал билет, у меня украли чемодан с вещами, при мне остался только ранец… Трое суток мне пришлось дожидаться поезда номер 513, который в народе назывался "пятьсотвеселый". Этот поезд был составлен из 60 "телячьих" вагонов, в которых были установлены в три этажа нары. Вагоны были набиты до предела пассажирами, среди которых было много женщин и детей. Из–за тесноты ни в один вагон не впускали.

Увидав, что некоторые отъезжающие забираются на крышу, я последовал их примеру. На крыше я зацепил одну лямку от рюкзака за трубу, а другую перекинул через плечо, чтобы не свалиться. Двое суток поезд мчался по бескрайним просторам России, а я двое суток без еды и питья на крыше вагона мечтал только об одном — чтоб быстрее приехать домой.

На станции Иваново–Вознесенск всех сидящих на крыше пассажиров железнодорожная милиция поснимала, забраться в вагон не было никакой возможности, но мне удалось за "красненькую" уговорить одного милиционера, чтобы он мне помог. Он загнал меня под нары и велел до самой Москвы "не рыпаться". Я и "не рыпался".

Только в Москве меня, сонного, за ноги вытащил какой–то старичок со словами: "Сынок, вылазь, уже Москва. Дальше не поедем".

В пятом часу утра я прибыл в Даугавпилс. Во дворе Ковалишек я сразу же увидел отца. Он был с посохом и весь седой, как одуванчик. От радости у него подкосились ноги, и он чуть не упал. Из дома выбежали все в слезах мать, сестры и братья…

Мать быстро собрала на стол, сытно накормила вкусной домашней едой и уложила меня спать на перину и огромную подушку, из комнаты всех выгнала, чтобы никто не потревожил. Я же от такой роскоши, как перина и подушка, отвык, и никак не мог уснуть, пока не сбросил их на пол. Когда же уснул, то проспал, не просыпаясь, 26 часов подряд…"

История третья. Ленские прииски

"В 1950 году в январе прямо на рабочем месте я снова был арестован и под конвоем доставлен в милицию на допрос. Следователь вложил мою ладонь в дверной проем и медленно стал закрывать дверь. Я инстинктивно отдернул руку, но помощник крепко держал ее за запястье, не позволяя освободить. Немыслимая боль бульдожьей хваткой вцепилась в мои пальцы, а голову как будто стянули тесным и крепким металлическим обручем. Я очень не хотел возвращаться назад, в лагеря. Но под пытками меня заставили подписать признание в измене Советской Родине. Потом меня реабилитировали, но тогда я без всякого суда оказался обречен на ссылку на шесть лет в Сибирь — добывать золото…

Началось мое путешествие через семь тюрем, пока в апреле я не прибыл в Бодайбо — трест "Лензолото". Там посадили меня в поезд — "морокас", от слова "морока", то есть идет с большой волокитой. А дальше на прицепных санях трактором еще 70 километров в глубь тайги я добирался до прииска Кропоткина.

Начальник прииска Семен Петрович Шемякин сразу спрашивает меня:

— Почему ты из Латвии, а хорошо говоришь по–русски?

Отвечаю:

— Я в Латвии русский. А вот если вы приедете в Латвию, то будете советским.

На что начальник прииска говорит:

— Я воевал в Латвии и освобождал Екабпилс. А латышей я не понимаю — за то, что они празднуют национальный праздник Лиго. Прыгают через костер, пьют пиво и закусывают соленым бобом…

Отвечаю:

— Это не аргумент. Во–первых, Лиго — это не национальный праздник, а языческий, который празднуется во многих странах. А во–вторых, ведь в России тоже отмечают народные праздники, такие как Масленица — со всеми ее ритуалами и блинами.

Начальник задумался и ответил:

— Кламажников, ты нам понравился, и поэтому мы оставим тебя на нашем прииске электриком…

Так я остался в Кропоткинской. И уже через несколько недель знал, что в литровую бутылку входит 18 килограммов золотого песка, а в пол–литровую — 8… У нас на прииске "сидели" лучшие специалисты — ученые, профессора, инженеры. В Иркутске в то время электрички не было, а у нас в 50–м году был даже свой электрический поезд. Правда, ходил он только 8 километров…

В нашем глухом таежном поселке даже кино было. Для просмотра привозили замечательные фильмы, много было трофейных, но ленты были сильно потрепаны, часто не было начала и конца.

Во время сеанса зрители щелкали семечки и кедровые орешки, да так шумно, что приходилось дополнительно включать громкость. Шелуху сплевывали на пол. Между сеансами и после мусор приходилось выгребать лопатой, а затем им топили печку…

На приисках лучшие специалисты сидели в холодных лагерных бараках. А я с одним поляком из Литвы сдружился особенно, и мы с ним построили и оборудовали полуземлянку. Я туда подвел электричество, которым мы даже обогревались. Так мы с ним и прожили шесть лет вместе, обогревая и поддерживая друг друга…"

История четвёртая. Закон — тайга, прокурор — медведь

"Часто спрашивают: как мы, политзаключенные, уживались в глухой тайге вместе с урками?

Рядом с нашей таежной полуземлянкой поселился новый сосед — ссыльный из блатного мира. А таежного порядка он еще не знал. И вот он повадился брать у меня бритву. Так как она всегда у меня была заправлена и брею я всегда мытое лицо. А он или не умел, или ленился править бритву. Однажды сосед в очередной раз прислал свою жену за моей бритвой. Тогда я взял поднос и положил ему бритву, которой я чинил карандаши и обрезал ногти. И спросил у жены:

— А остальные приборы тоже надо?

Тогда я положил на поднос мыло и кусок веревочки… Женщина поблагодарила и ушла, не поняв значения веревочки.

Позже в клубе праздновали день золотопромышленника. Сидели за столиком. Подошел мой блатной сосед и без приглашения присел на чужбинку, наполнив стакан. Сделал мне замечание про веревочку, про которую я позабыл. Но после веревочки за бритвой блатной больше не приходил…

И еще одна история. В десяти километрах от поселка, в котором я жил, находилась сельхозбаза. Начальником там был Александр Алексеевич Калинский. Однажды я приехал на базу, чтобы отремонтировать ему приемник. Сели за стол, а Калинский все время поглядывает в окно. Вдруг он схватил свой пятизарядный "винчестер" восемнадцатого калибра, накинул бушлат и выбежал во двор.

Несколько дней назад в поселок прислали группу освободившихся по амнистии воров. Они не уважали чужой труд и не считались с поселковыми традициями и обычаями. В тот раз они попытались украсть из садка чужую рыбу — и Калинский решил их проучить. Щелкнув затвором "винчестера", он приказал ворам лезть в уже подмерзающую воду реки Вачи. Когда они были в воде по пояс, Калинский приказал им остановиться и ухватиться за валун — чтобы быстрое течение их не унесло и не разбило о камни. Через двадцать минут ледяной купели воры попросили пощады и поклялись никогда больше к его рыбе не прикасаться. После этого Калинский разрешил им вылезти и идти отогреваться.

Вот таким образом приучали к таежным законам нерадивых…"

История пятая. Смерть СТАЛИНА

"В 1953 году накануне праздника 8 Марта я услышал по радио о смерти Сталина. Я включил уличные динамики — и весь поселок услышал об этой новости. Из магазинов, столовой, контор люди высыпали на улицу. Поняв, в чем дело, бабы начали плакать, рыдать, вопить и причитать по безвременно ушедшему отцу всех народов.

А ведь самое главное, что это событие сорвало намеченное торжество по поводу Международного женского дня. В клубе несколько дней готовились к предстоящему балу. Были расставлены столики для пирушки, приготовлен буфет с бутербродами из строганины, расколотки и с мороженным оленьим мозгом, установлены дополнительные приборы освещения и динамики для музыки…

На траурный доклад парторга Ивана Григорьевича Горбачева явились туземцы и партийная свора. А вот из ссыльных никто не пошел, за исключением одной женщины, которая была осуждена за махинации. Но и она, выпив 80 граммов спирта, запела:

Пускай останутся глубокой тайною
Те слезы горькие моей семьи…

Что касается меня, то с новостью о смерти Сталина я побежал в барак, где находились ссыльные из Литвы. Для них, как и для меня, это событие оказалось радостным известием, которое мы и отметили хорошим застольем…"

Постскриптум

Мы познакомились с Иваном Меркурьевичем Кламажниковым, когда ему было уже за 70. Но трудно было представить более светлого и легкого человека. Он рассказывал нам о довоенном Даугавпилсе так, как будто он весь — с базарными прилавками, извозчиками и селедками из бочек семи сортов — существовал еще вчера. И только позже мы поняли, откуда вся точность деталей, которая у его ровесников давно уже была рассеяна и потеряна. Наверное, он там, в лагере, 20–летним мальчишкой спасался своей детской памятью, перебирая в ней билеты на каток, смешные муфточки на довоенных девушках, знаменитые баранки Митрофанова, которые легко сжимались в руке…

А когда он вернулся домой, то из всех ужасов лагерей и ссылок он собрал такой же по–детски светлый мир. И всю жизнь рисовал сибирские пейзажи: с дикой тайгой, заросшими сопками, брошенными штольнями и прекрасным Бодайбо — некоронованной столицей золотых приисков… И все было в его жизни — признание, доски почета, художественные выставки. И девизом своей жизни он считал слова Томаса ЭДИСОНА: "Жизнь прекрасна, если цель ясна…"

Наталья ГРОМОВА: Крики «виновен» сменяются ужасом

Ольга Тимофеева
Опубликовано на сайте газеты "Новая Газета" 15.03.2013 года

Уникальный исследователь — о быте, нравах и страхах интеллигенции

В этом году премию журнала «Знамя» «За крупную форму» получил архивный роман Натальи Громовой «Ключ» — рассказ автора о том, как в ее жизнь вошли герои ее документальных книг «Эвакуация идет», «Все в чужое глядят окно», «Узел. Поэты: дружбы и разрывы», «Странники войны. Воспоминания детей писателей» и др. Основанные на документальных свидетельствах, эти книги перевертывают наши представления о многих людях и событиях сложнейшей эпохи в жизни страны.

— Вы издали несколько документальных книг о судьбах писателей 20–50-х годов. Что вы поняли о том мороке, в котором они жили?

— Надо сказать, что у каждого десятилетия свой морок, если мы говорим об интеллигенции, а не обо всем народе. 20-е годы — это страх не попасть в ногу с новым временем. Даже Маяковский терзался тем, что время уходит, а он никак не попадет с ним в такт. Казалось бы, он сам его создавал! Этот страх — не успеть — мучил большинство писателей. Первая половина 30-х годов — это еще надежды и попытки вписаться в общую канву, но в конце 30-х нарастает непонимание того, что происходит. Никто не может понять, за что косят их ряды, за что арестовывают. И страх становится как физическим, так и метафизическим. Боятся допросов, пыток, но еще больше огромной репрессивной машины, которая несется на всех на полном ходу.

Я сейчас комментирую полную версию дневников Ольги Берггольц и вижу, как крики «виновен» сменяются ужасом, когда в круг арестованных попадают все более близкие, про которых она знает, что невиновны. И полное недоумение, когда берут ее. За что? Тогда этот вопрос еще задавали.

— В том числе своим знакомым энкаведешникам, которых было много у писателей.

— В тот момент дружба с энкаведешником — не позор. Это разного рода возможности — творческие поездки по стране, за границу, получение квартиры. Кроме того, чекисты воспринимались многими левыми писателями как своеобразный рыцарский орден, который занимается «дезинфекцией» общества, отдавая себя в жертву прекрасному социальному эксперименту. После НЭПа казалось, что все погрязли в быте, кроме них. И даже Надежда Мандельштам писала о том, что первое поколение чекистов, уничтоженное в 1937 году, имело слабость к литературе и обладало вполне утонченным вкусом. В свою очередь, поэты считали орденом и себя. Цветаева отдавала своего сына на попечение Асееву не как другу, а как поэту: поэт должен помогать поэту как член особого братства.

— Как известно, Асеев не помог. Что парализовало дружеские чувства, которые были довольно крепкими в писательской среде?

— Яков Агранов писал, что их тактика сокрушения врага состояла в том, чтобы «столкнуть лбами всех этих негодяев и их перессорить». Они сделали все для того, чтобы интеллигенты подозревали в каждом своем товарище негласного осведомителя. А так как каждый интеллигент был потенциально подозреваемым, такой принцип работы — особенно в 30-е годы — был весьма успешен.

— И все равно остается загадкой, как, например, Бабель мог иметь дело с чекистами. Он не понимал, что это за люди, чем они занимаются?

— С одной стороны, понимал, с другой стороны, для людей, приехавших из-за черты оседлости, интернационализм большевиков был настолько обаятельной верой, покрывал такое огромное количество проблем многонациональной страны, что за него многое прощалось. Даже Перец Маркиш, потом расстрелянный, в 1937 году приветствовал происходящее не из страха. Им казалось, что так подавляется хаос, что надо все перетерпеть во имя будущего.

— То есть разговоры про их непонимание это наши домыслы? Понимали, но считали допустимым?

— Что касается понимания и непонимания, то, во-первых, оно у каждого было свое. Во-вторых, гражданская война такая страшная штука, которая развратила кровью огромное количество интеллигентных людей. В 1921 году, году открытия первых крематориев, у Чуковского в дневнике записано: приглашают смотреть в окошко на сжигание покойников. Ну, можно себе это представить? Пересечение границы допустимого — будоражило. А кроме того, надо помнить, о чем писали и Чехов, и Глеб Успенский, и другие — отшатнулись-то от очень темных и тяжелых вещей в дореволюционной России, которые висели гирями на народе. А как быть дальше — непонятно. Возникает группа людей, которая говорит, что знает, как надо. Что такое Дзержинский? Несостоявшийся католический монах. Аскетичный, фанатичный, безумный человек, наяву занимавшийся «чисткой» людей, которая привиделась Родиону Раскольникову во сне. Литература претворялась в жизнь.

Разумеется, писателям очень многое не нравилось. И не случайно Буденный бросался на Бабеля с кулаками за его «Первую конную». Но в этом хаосе, в этом пожаре каждый видел какую-то очистительную жертву.

— Но сейчас нет интеллигентных людей, которые бы не понимали, что происходит.

— У них не было нашего знания. Или были свои обстоятельства. Мария Иосифовна Белкина мне говорила, что Лиля Брик приходила к ней и плакала: «Я же думала, что Примаков (комкор, расстрелянный по делу «заговора маршалов» - О.Т)  действительно был в заговоре!» Она думала! Она у них на серьезном крючке была. Но часть людей в этот момент еще действительно доверяла власти. 1937 год — это начало отрезвления. В 1938 году пути писателей и чекистов расходятся абсолютно. Никто ни с кем за общим столом уже не встречается.

— Теперь они встречаются на Лубянке.

— Да, это важный момент: главный морок, на мой взгляд, наступает именно в 40-е годы. Потому что в 30-е годы того ужаса соучастия во всеобщем кошмаре лжи еще нет. Люди, которые ходят на собрания с проработками, в какой-то мере искренни. Даже Заболоцкий, для нас человек все-таки оппозиционный, был внутри системы. Он считал, когда его арестовали, что органы захватили фашисты.

— А фашисты-то откуда?

— Ну, во всех газетах звучало: фашисты прокрались сюда, фашисты прокрались туда. Он не верил, что советские люди могут так пытать своих. Другое дело, что большинство его сокамерников под пытками все подписали, а Заболоцкий не дал на себя показаний. Но он сопротивлялся чужим. Вот в этом весь ужас!

— Однако «Дневник» Л.В. Шапориной, жены композитора Шапорина, поражает пониманием происходящего. Она же не одна была такая?

— Конечно. Например, дневники Ольги Берггольц — это кошмарная история очень открытой души, которая, казалось бы, была растворена в этой власти, но которая получила от нее невообразимый урок. Я страшную вещь скажу: арест послужил ей во благо. Отрезвление, такое отрезвление! Потом ее дневники стали настолько опасны, что когда началось «ленинградское дело», она на даче прибила их гвоздем к обратной стороне скамейки. Когда была блокада Ленинграда, она писала в дневнике, что «наш город, нас отдали на заклание», «мы тут все погибнем». В 1942 году прилетела в Москву и пришла к Поликарпову ( парийный функционер, в ЦК ВКП(б) курировал работу Союза писателей), с рассказом о блокадной жизни, а он выгнал ее со словами: «Вам запрещено говорить на эту тему. Товарищ Жданов говорит, что у вас все хорошо. Перестаньте ныть!» И она возвращается в Ленинград. «Я буду последняя, кто будет хранить эту память».

Сухой остаток ГУЛАГа

Опубликовано на сайте OPEC.ru 22 февраля 2013 года

Лагеря ГУЛАГа и Великая Отечественная война сыграли большую роль в развитии российских территорий: население многих из них выросло за счет заключенных и эвакуации производства. Но ГУЛАГ имел более долгосрочное влияние на рост городов по сравнению с переносом заводов. Исследование Татьяны Михайловой

На заседании научного семинара «Политическая экономика» профессор Российской экономической школы Татьяна Михайлова представила доклад «ГУЛАГ, Великая отечественная война, и долгосрочные траектории роста советских городов» (Gulag, WWII and the Long-run Patterns of Soviet City Growth).

Во время, до и после Второй мировой войны в СССР происходил перенос производственных мощностей с запада страны на восток, что задавало рост территориям, куда переносилось производство. В то же время, инфраструктурному развитию и росту населения российских регионов способствовала деятельность лагерей ГУЛАГа. В ходе исследования предпринята попытка дать сравнительную оценку, как лагеря ГУЛАГа и военная эвакуация производства сказались в долгосрочном периоде на росте городов.

Инвестиционное клеймо

Перенос предприятий с запада на восток страны традиционно считается одним из факторов, который определил пост-военный рост городов Урала и Сибири. «Большинство эвакуированных предприятий не были возвращены в те города, где они были изначально основаны, и эти города часто теряли впоследствии свое прежнее значение, связанное с производством», – замечает Татьяна Михайлова.

Что касается, системы ГУЛАГа, то в исследовании она рассматривается как инструмент территориальной политики, широко используемый в 1930-е-1950-е годы в качестве источника дешевого труда, особенно в отдаленных регионах, где были недоступны другие источники рабочей силы. «Присутствие лагеря вблизи населенного пункта обычно означало, что данная территория – инвестиционный проект для советского правительства», – замечает автор исследования.

Расположение лагерей ГУЛАГ на территории СССР

Фактически сетью ГУЛАГа была опутана вся страна. Большинство лагерей  располагалось в 20-50 км от ближайших населенных пунктов.

Перманентный эффект лагерей

Анализ, проведенный в рамках исследования, показал, что в течение нескольких десятков лет, происходил рост как городов, вблизи которых находились лагеря ГУЛАГа, так и тех городов, которые стали новыми территориями для размещения эвакуированного производства.

Основные пункты эвакуации производств

Но если говорить о долгосрочном развитии, то после определенного периода территории, ставшие местом для эвакуации, начали замедляться в своем развитии.

Как показывает исследование, города, куда были эвакуированы заводы, росли до 1959 года,. После 1970 года эффект эвакуации оказывается уже не значимым. В то же время города, где имелись лагеря, росли быстрее не только в 1930-50-е гг., когда ГУЛАГ действовал активно, но и в 1970-80-е гг. Как отмечает Татьяна Михайлова, эффект ГУЛАГа исчезает в среднем лишь в 1989 г., что видно из итогов переписи населения.

Автор исследования делает вывод:  опыт по эвакуации производства показывает, что сам по себе перенос мощностей не способствует в долгосрочной перспективе устойчивым изменениям в географическом распределении экономической активности. Более серьезный эффект имеет масштабная миграция с одновременным обеспечением базы для производства. После того, как советское правительство, использовав дешевый труд заключенных ГУЛАГа, создало новые промышленные центры в восточной части СССР, инвестировав большие средства в инфраструктуру и производство, ему удалось надолго изменить географию экономической активности, отмечает Михайлова. По ее мнению, этот пример демонстрирует, какого рода и масштаба воздействие необходимо, чтобы повлиять на экономическую географию.

И не было бы Комсомольска…

Однако если говорить конкретно о влиянии ГУЛАГа на экономику регионов и экономику страны в целом, то здесь надо быть аккуратнее в оценках, замечает Михайлова. «Можно сказать, что с помощью ГУЛАГа осваивались незаселенные территории, увеличивалось население в них, реализовывались проекты и делались инвестиции в капитал и в отдаленных, и в уже обжитых районах, то есть, проводилась индустриализация», – говорит автор исследования.

Она подчеркивает, что прежде всего рост населения городов происходил там, где были лагеря. «Но чтобы предметно оценить эффект ГУЛАГа на экономику, нужно сделать довольно объемное исследование. Нужно сравнить выгоду от проектов, построенных с помощью ГУЛАГа и затраты на них – с выгодами и затратами в альтернативном сценарии (если бы советское правительство не использовало массовые репрессии и рабский труд заключенных). Какие проекты были бы возможны без ГУЛАГа, если бы пришлось привлекать вольнонаемных рабочих? Были бы они выгодны?», – задается вопросом Михайлова.

По ее мнению, вероятно, многие проекты без ГУЛАГа не были бы начаты, например, Беломорканал, который практически потом не использовался. «Норильск и Комсомольск-на-Амуре были построены полностью на пустом месте силами репрессированных», – рассказывает автор исследования, предполагая, что в рыночной экономике размер Норильска мог бы быть куда меньше. «Это был бы типичный "вахтовый" город при комбинате, в котором не было бы постоянных жителей-пенсионеров и было бы очень мало семей с детьми. А Комсомольска не было бы вообще», – считает Михайлова.

Очевидно, что многие явно выгодные объекты, например объекты энергетики, промышленные предприятия  были построены заключенными. «Но было бы их строительство дороже, если бы использовались только вольнонаемные рабочие? Это тоже нетривиальный вопрос, ведь на содержание системы лагерей уходило много сил и средств. А сколько стоят загубленные жизни и человеческий капитал, если и их подсчитать?», – задается вопросом Михайлова.

Надо ли выравнивать территории?

Сегодня часто звучат мнения о неравномерности современного развития российских регионов. «А нужно ли выравнивать территории?» Нередко в публичном дискурсе подразумевается ответ «да», даже без обсуждения. Хочу спросить любого, кто за выравнивание территорий: Почему вы живете в Москве? Почему не на Таймыре? Не в Магадане? Видимо, жизнь в Москве лучше и продуктивнее, поэтому рациональные люди делают такой выбор. Целью любой политики должно быть повышение благосостояния людей, а не территории», – рассуждает Михайлова.

По ее мнению, территории надо выравнивать, если это экономически целесообразно и способствует улучшению жизни людей. «Если ради выравнивания мы все должны потратить много государственных денег, пожертвовать больницами, школами, дорогами там, где люди уже живут, зачем такая политика? Помогать людям из отсталых регионов нужно адресно, чтоб жители смогли улучшить свою жизнь – возможно, через миграцию. Помощь за счет неокупаемых инвестиций в ненужные проекты обходится слишком дорого для всей страны в долгосрочной перспективе», – резюмирует эксперт.

См. также:

Tatiana Mikhailova. Is Regional Policy Effective in the Long Run? Learning from Soviet History  И пусто, и густо
Was Stalin Necessary for Russia's Economic Development?

 Презентация к докладу Т. Михайловой

«Забойщики» и «литераторы»: как в НКВД фабриковались признания и отречения

Кирилл МИЛОВИДОВ
Опубликовано на сайте Журнала "Нескучный сад" 22.02.13

Научный сотрудник ПСТГУ Лидия ГОЛОВКОВА просмотрела более 20 тысяч следственных дел пострадавших за веру: причисленных к лику новомучеников и нет. Она уверена, что судить о святости человека по следственному делу – ошибка

Справка спецотдела МВД СССР о количестве осуждённых по делам органов НКВД за 1937-1938 гг.
(11 декабря 1953 г.) ГАРФ 

Старшего научного сотрудника Лидию Головкову в Отделе новейшей истории Церкви ПСТГУ сегодня называют одним из ведущих специалистом по следственным делам. Во время работы над восьмитомником Книги памяти «Бутовский полигон» Лидия Головкова вместе со своими коллегами просмотрела более 20 тысяч следственных дел. За время работы с делами, которая продолжается и по сей день, исследователь пришла к выводу, что доверять этим делам невозможно. «Рассуждать о святости человека по следственному делу – этого в принципе не должно быть. Думаю, пройдет какое-то время и над нами будут смеяться, что мы канонизировали святых, беря за основной источник информации следственное дело», — считает исследователь. Технологию работы следственных органов с делами и примеры массовых фальсификаций Головкова описала в своей статье «Особенности прочтения следственных дел в свете канонизации Новомучеников и Исповедников Российских» еще в 2000 и с тех пор не меняла своей точки зрения на этот вопрос. «Для ведения уголовно-следственных дел существовали две группы следователей, которые на жаргоне сотрудников НКВД назывались “литераторами” и “забойщиками”, — цитирует Головкова в своей статье слов оперуполномоченного Кунцевского районного отделения УНКВД Куна. — “Забойщики” выбивали подписи под протоколами, а “литераторы” составляли тексты протокола». Иногда «забойщики» выбивали из человека подпись на белом листе, куда потом вписывался нужный следователю текст, а иногда подписи под протоколами просто подделывались. «Мне, например, попались в одном документе из дела 50-х годов слова одного чекиста, который писал другому: «если тебе нужен специалист по подписям, то у меня есть два человека, которые это прекрасно делают», — рассказывает эксперт. А некоторые дела и вовсе составлялись уже после того, как человек был расстрелян. По информации Головковой, фальсификацией следственных дел, или на языке чекистов «липачеством» занимались все райотделы управления НКВД, в том числе Москвы и Московской области. Доказательства этого были получены автором во время работы со следственными делами 50-60 годов, именно в эти годы судили сотрудников, фальсифицировавших дела в тридцатые.

Сочинять новый протокол было лень и некогда
При аресте у людей конфисковали личные вещи, в том числе письма и записные книжки. Так в делах появлялись нужные следствию имена, фамилии и адреса мнимых сообщников, для этой же цели использовалась армия осведомителей. Таким образом, например, в деле последнего настоятеля Свято-Троицкой Сергиевой Лавры архимандрита Кронида (Любимова) появились имена 14 иеромонахов, служащих на приходах Загорского благочиния, который отец Кронид якобы назвал на первом допросе. Из материалов видно, что на последующих допросах о. Кронид отказывается отвечать на тот же самый вопрос, как будто он на него еще не ответил. В хранящейся в деле архим. Кронида справке на имя начальника Загорского районного отделения УНКВД, арестованного в 39 году, имеется признание его подчиненных. Так оперуполномоченный Васильев на допросе 5 марта 1939 года показывает: «Я лично видел, как Сахарчук, Бунтов и Хромов, заранее заготавливали протоколы допросов, которые передавали пожарному инспектору Малееву для предъявления и подписи обвиняемому». Архимандрит Кронид, уже совершенно ослепший, был расстрелян на Бутовском полигоне в 1937 году по обвинению в руководстве монархическо-контрреволюционной группой монахов и духовенства. Прославлен как новомученик в 2000 году.

Похожий прием был использован и в деле архиепископа Феодора Поздеевского. Татьяна Петрова, исследователь из Данилова монастыря, написала о фальсификации этого дела отдельную книгу «Последнее следственное дело архиепископа Феодора Позднеевского». «В книге наглядно показано, да и мне такое попадалось, как протоколы допроса целыми страницами без единой поправки повторяются в делах разных людей, — рассказывает Головкова. — То есть протоколы просто переписывались один с другого, потому что сочинять что-то новое и лень и некогда. В основном некогда».

НКВДшникам помогали работника ЗАГСов
В пик репрессий людей не хватало настолько, что к работе привлекали служащих других ведомств, в том числе пожарных и работников ЗАГСа. Вот, например, как описывает работу по изготовлению фальсифицированных протоколов в Кунцевском РО инструктор ЗАГСа Петушков, чьи слова приводит Головкова в статье: «Часть протоколов начальником Кунцевского РО Каретниковым писалась заранее. То есть они печатались на пишущей машинке под диктовку. А после он давал приказание работникам ЗАГСа переписывать с напечатанного в бланк протокола допроса. После этого вызывался арестованный, и ему предлагалось подписать написанный заранее протокол. В этом и заключалось следствие». Сотрудники ЗАГСа также самостоятельно изготавливали протоколы допросов по вопроснику, который предоставляли им сотрудники Кунцевского районного отделения УНКВД Каретников и Кузнецов.

Среди прочих отличалось Мытищинское районное отделение. Здесь проводили расследование в рекордные сроки – за одни сутки. «Фактически никаких допросов не было», — сообщает уполномоченный Мытищинского районного отделения УНКВД Петров в своих показаниях в одном из дел. Особенно преуспел в деле фальсификации следственных дел уполномоченный Прелов со своей группой. Когда пришли арестовывать его самого, он, прекрасно понимая, что его ждет, застрелился. Рассказывает начальник коломенского Районного отделения: «Протоколы писались в отсутствие обвиняемых специальной группой сотрудников, другая группа принуждала подписывать». Таким же образом, по признаю следователей, формировались собственноручные признания и даже протоколы очных ставок

Верить следственным делам – это безумие
«Есть отдельные дела, когда не приходится сомневаться, что протокол написан со слов самого обвиняемого или же им самим, — резюмирует Лидия Головкова. — Такие протоколы для исследователя может быть представляют самую большую ценность. Но это редчайшие случаи. А в основном мы абсолютно не можем отличить — где правда, а где нет. Конечно, какие-то дела могут быть сфальсифицированы больше, какие-то меньше. Но и этого мы доподлинно никогда не узнаем. Поэтому мне кажется просто безумием верить этим делам. Мы тем самым как бы продолжаем следовать логике гонителей. Речь ведь не о том, что людей мучили, и они выдерживали пытки. Речь идет о прямом обмане. Следственные дела тех лет – от первых слов до последних – появлялись на свет лишь для того, чтобы оболгать и опорочить ни в чем не повинных людей».

Полковник кричит часовому: «Стреляй!» — часовой говорит: «Не могу!»

Алексей Тарасов
Опубликовано на сайте Газеты "Новая газета", спецвыпуск "Правда ГУЛАГа" 20.02.2013 г.

60 лет назад в СССР началось мощное невооруженное давление на власть. И хотя восстание в Горлаге подавили, восставшие одержали победу: режим тогда реформировался. Об этом — Норильский завет

Указом Путина 2013-й объявлен Годом окружающей среды. Еще это Год Китая в России, Год голландской культуры, Год Германии и т.д. Нынешнее российское государство не планирует никаких значимых массовых мероприятий к юбилею крупнейшего и самого продолжительного народного восстания против сталинизма: 60 лет назад над Горным лагерем (Особлагом № 2) МВД СССР — Норильским спецлагерем для «особо опасных преступников» — взметнулись черные флаги. Нынешнее государство, по-видимому, не хочет напоминать об опыте ненасильственного сопротивления режиму: несмотря на провокации органов, политзаключенные отказывались от попыток вооружить их и как могли предотвращали запланированные властями побоища, поджоги и взрывы на территории Горлага.

Грицяк Евгений Степанович

Малевич Ядвига Викентьевна, узница Горлага
и участница сопротивления

Шамаев Борис Александрович, глава повстанческого
комитета 3-го л/о

Один из руководителей сопротивления — Евгений Грицяк свидетельствует о многочисленных эпизодах презрения к насилию и самопожертвования политзэков: при штурме зоны один каторжанин, отняв у срочника автомат, разрядил магазинную коробку и бросил ее в одну сторону, автомат — в другую. В эти же минуты погиб бывший капитан румынской армии, ставший советским з/к: его вызвали для оформления документов на освобождение, когда восстание уже началось. На проходной он заявил: так как его срок заключения закончился, он не принимает участия в этой борьбе. Но до ее окончания не может выйти из зоны, поскольку не хочет нарушить установленного его друзьями принципа неповиновения. Имени того офицера, поплатившегося за благородство жизнью, мы уже не узнаем никогда. Как и имена многих других з/к, на протяжении нескольких недель пикетировавших проходные, чтобы не допустить в зоны надзирателей и конвоиров. Не сходя с места, з/к стояли в 20 метрах от направленных на них пулеметных стволов.

Это была акция гражданского неповиновения, коллективного протеста и непротивления злу насилием. Нынешний режим не прочь напоминать о кровавых революционных/контрреволюционных ужасах: дескать, возмущение режимом только в них, только в террор и насилие и могут выливаться — в наших-то палестинах. Государственники молчат о юбилейных датах, составляющих славу народов бывшего СССР и ясно свидетельствующих, что одной крепостью духа горы можно если и не сворачивать, то подтачивать. Пусть не за час, не за день.

Впрочем, самим нам говорить об этом пока не мешают.

Солженицын в «Архипелаге» о норильском бунте 1953-го сказал: «Была бы отдельная глава, если бы хоть какой-нибудь был у нас материал». За последние десятилетия «Мемориал» собрал немало свидетельств о тех событиях. Это, конечно, не первое восстание (еще летом 36-го взбунтовался порт Нагаево на Колыме) и, быть может, даже не самое массовое. Однако его характер уникален: это была беспрецедентная эпическая история гражданского невооруженного давления на власти, ненасильственной оппозиции режиму — и лагерному, и государственному. Политзэки требовали либерализации советского строя.

Исследователи говорят, что называть события в Горлаге «антисоветским мятежом», «забастовкой», «анархией», как это делали лагерные начальники, прокуроры и суд, — неверно. Да, узники пошли и на забастовки, и на голодовки, выдвигали и политические требования, однако их протест перерос в нечто большее. Это были несколько недель демократии. З/к быстро сформировали во всех шести лаготделениях (л/о) — в каждом от 3,5 до 6 тысяч человек — руководящие органы (комитеты), куда вошли представители национальных групп и землячеств. В 1-м л/о обстановку контролировало «представительство»: в него вошли делегаты не только нацгрупп, но и бригад, бараков. Органы лагерного самоуправления следили за соблюдением демократических процедур в жизни зэковской республики. Комитеты вырабатывали список требований к московской комиссии — ее ждали с надеждой; готовились к переговорам. Нормальную жизнь удалось поддерживать благодаря 1 тысяче (или чуть больше) активистов. Всего в восстании в той или иной мере участвовало более 20 тысяч человек: к Горлагу присоединились и несколько л/о Норильлага — Норильских исправительно-трудовых лагерей.

Некоторые штрихи — из массива свидетельств и архивных документов, собранных и обнародованных Норильским, Красноярским, Новосибирским обществами «Мемориала»; из воспоминаний Е. Грицяка — он, бывший лидер молодежной патриотической организации запада Украины, руководил сопротивлением в 4-м л/о. И, конечно, из материалов, собранных главным, самым кропотливым и дотошным исследователем восстания в Горлаге — норильчанкой Аллой Макаровой. Именно ее мы должны благодарить за найденные крупицы того времени и за восстановленную по этим крупицам правду.

В сентябре 1952-го в Горлаг прибывает этап из 1200 политзэков, участников недавних протестов в Экибастузе. Вновь прибывших раскидывают по различным отделениям, и они становятся своеобразным катализатором дальнейших событий, накаляя лагерную атмосферу. Воздуха неповиновения уже глотнули и переведенные в том же 52-м з/к Ухтижемлага, строители «мертвой» железной дороги Салехард — Игарка, Омскстроя: всех их бросают в Норильск после массовых беспорядков, голодовок. Это были качественно иные души, чем в лагерях 30-х. У многих за плечами были фронт, партизанство, участие в национальных повстанческих движениях Прибалтики и Западной Украины.

В норильских лагерях вообще собрали Вавилон —  68 национальностей: депортированные чеченцы, греки, крымские татары, немцы Поволжья, интернированные японцы, пленные китайцы, венгры, участники зарубежного сопротивления — из Польши, Чехословакии, Югославии, Франции. Но костяк восстания образует именно карагандинский этап, непокоренные души западных украинцев.

Первой попыткой найти общий язык и взаимное доверие с ними для русских становится подготовка фантастического — в условиях Арктики — и потому не состоявшегося побега трех з/к на Запад ради информирования мира о порядках в ГУЛАГе и в СССР. От украинцев-самостийников этим проектом занимался Грицяк, от русских — бывший старший офицер Петр Дикарев.

Вот как вспоминал о лагере А. Байло (записал А. Бабий, Красноярский «Мемориал»): «К весне 53-го гайки закрутили — дальше некуда. Письмо — раз в год, свидания вообще запретили. На окнах решетки, в десять вечера барак закрывают, а туалет — на улице, параш у нас не было. Ну я уж не говорю о номерах: номера — самое обидное. Сначала номера пришивали, а потом отпороли, стали прямо на бушлате краской писать. А нашу бригаду как раз перевели в ночную смену, мы строили город, Норильск. Ночная смена хуже дневной, хоть и за Полярным кругом: придешь с работы, там то шмон, то что-нибудь еще, так и не спишь. И никакой надежды: Пахан, Сталин то есть, подох — а ничего не меняется».

Арсений Рогинский на "Эхе Перми"

Ведущий: Нина Соловей
Программы / Биография
Опубликовано на сайте "Радио Эхо Москвы. Пермь" 17/02/2013

Скачать Интервью Рогинский (10.45 Мб)

Гость: Арсений Рогинский, российский историк, правозащитник, председатель правления общества «Мемориал».

В студии ведущая Нина Соловей. За пультом звукорежиссера Мария Зуева. Как правило, в программе «Биография» мы встречаемся с людьми, которые, так или иначе, имеют отношение к Перми, а точнее люди, о которых мы говорим – вот это пермяк. Но, безусловно, с нашим городом связаны и судьбы, и деятельность людей, которые не только живут в Перми и которые не только могут быть интересны за пределами нашего города. Я не могла не воспользоваться поводом и с удовольствием пригласила сегодня в нашу программу замечательного гостя - российский историк, правозащитник, общественный деятель, председатель правления историко-просветительского и правозащитного общества «Мемориал» Арсений Борисович Рогинский. Приятно, что в этот день, когда вы приехали в наш город, это было вчера, солнце светит.

Арсений Рогинский: Вы знаете, удивительно, после хмурой Москвы такое счастье.

Арсений Борисович, вы приезжаете в наш город, конечно, не только потому, что солнце светит, мне нравится архитектура этого города, но ведь есть и поводы, которые вас заставляют садиться на самолет и лететь к нам.

Арсений Рогинский: Я бываю в Перми несколько раз в год обычно. И это связано со многими обстоятельствами. Во-первых, здесь действует, с моей точки зрения, очень эффективная, интересная организация – это здешний пермский «Мемориал» во главе с Александром Калихом и Робертом Латыповым. И по их приглашению я здесь бываю. Здесь есть целый ряд других общественных организаций. Вообще до недавнего времени, хотя пермяки отбрыкивались, мы говорили, что Пермь – это гражданская столица России. Здесь есть много других общественных организаций. Вот пермская гражданская палата, такой центр «ГРАНИ», широко известный далеко за пределами Перми. Ну и, конечно, для меня самое важное – это то, что недалеко от Перми, сравнительно недалеко единственный в стране бывший лагерь, музей ныне «Пермь-36», где я тоже бываю. Но сейчас я и не по тому, и не по другому, и не по третьему поводу, а совершенно по особенному. В Перми вышла книга, которую я на самом деле еще не читал, и завтра будет ее презентация «Пермь. Топография террора». Это очень важная история. Дело в том, что мы же живем с вами в городах, которые пропитаны террором. Ну вот возьмем Москву. Там только расстреляли за советский период примерно тысяч сорок человек и еще втрое больше были арестованы и отправлены в ГУЛАГ. Пройдитесь по городу, вы увидите ли какие-нибудь мемориальные доски, посвященные этим людям? Если они и будут, то там не будет, что эти люди жертвы репрессий. Будет сказано: здесь жил маршал такой-то, или здесь жил главный режиссер такой-то. То есть в городе, вот реально в его обличии очень мало, что есть от прошлого. Поэтому люди ходят и вот об этом трагическом прошлом нашем ничего не знают. А как выйти из этого положения? Расставить всюду мемориальные доски? Во-первых, это и трудно, и дорого, и почти невозможно. Наставить памятников? Это тоже необыкновенная сложность. Это нужно, всё нужно. Но есть первый шаг: нужно посмотреть на свой город с этой точки зрения.

Но знать об этом нужно все равно.

Арсений Рогинский: Знать об этом нужно все равно. И я совершенно рад, что в Перми вышла такая книга. Это нечто вроде путеводителя, не маленького – 250 страниц, где сказано и о местах, где производились раньше следствия, и где людям было очень худо, и о бывших тюрьмах, и о бывших лагерях на территории Перми, даже о бывших «шарашках». Это специальные конструкторские бюро, состоящие из заключенных на территории Перми. И о местах, где жили наиболее известные пермяки и жертвы репрессий. Это очень серьезно. Понимаете, городу возвращается его прошлое, вот в том аспекте. Таких книжек очень много существует в Европе про разные города, и почти что не существует в нашей стране, которая пострадала-то от террора от советского не меньше, чем от других терроров пострадали разные города в других странах. И вот, наконец, в Перми появляется эта книга. Автор – пермский известный историк Сергей Шевырин. Все это сделано как-то, по-моему, с участием и вообще подготовил пермский мемориальный музей «Пермь-36». Завтра презентация. Это радостный, для меня достойный повод. Вот сейчас мне дали только что книжку, наконец, буду вечером читать и думать, если придется говорить завтра, о чем на этой презентации говорить.

Арсений Борисович, но ведь вы и в своей деятельности довольно часто, даже чаще, чем я, например, в эфире сталкиваюсь с такой фразой и высказыванием: зачем нам это знать, зачем нам это? Ну было и было, давайте запомним. Есть у нас путеводители, грубо говоря, «Пермь литературная», «Пермь Пастернака» у нас есть путеводитель, про Юрятин, «Пермь музыкальная». А тут вроде бы не очень приглядная история. Что отвечать людям?

Арсений Рогинский: Это все зависит от того, какая, с нашей точки зрения, должна быть память. В принципе, существует такое понятие – историческая политика или политика памяти. Что это такое? Вот посмотрите на государственную политику в одной, другой, третьей области. Вы сразу разберетесь, что к чему. А вот если посмотреть в области политики памяти, на что, собственно, надо смотреть? Давайте посмотрим, какие памятники и кому воздвигаются, именами каких людей называются улицы, например, какие даты отмечаются. Какие не отмечаются, какие даты, как бы, становятся которые общефедеральные или даже региональные, чему посвящается что-то в музее, и так далее, и так далее, каких ветеранов поддерживают, каких не поддерживают. И вот в этом во всем сказывается некая политика памяти. И тут-то мы и находим ответ на ваш вопрос. Понимаете, выстраивается такая политика памяти, которая, как бы, имеет опору только в одном – истории: у нас было славное прошлое. Мы всегда шли от победы к победе. Мы всегда побеждали. Вот у нас все было замечательно и тогда, и тогда, и тогда, и тогда. Действительно, побед было много. Но была трагедия, было страшное и постыдное прошлое наше, связанное с террором. Миллионы (о цифрах можем поговорить, а можем не говорить) людей, ставших жертвами, то, что имеет последствия сегодня. Вопрос: надо это помнить или не надо?

Но ведь это зависит очень от политики государства и от идеологии государства, которое считает, что это нужно сегодня помнить, а вот это фальсификации истории, говорят.

Арсений Рогинский: Совершено правильно вы говорите. Казалось бы, все зависит от политики государства, но на самом деле общество имеет возможность и право как-то на это влиять. Так вот все-таки главный вопрос: мы хотим воспитывать черно-белого человека? Вот с очень простой памятью, вот с этой памятью - все позади было хорошо, сегодня тоже хорошо, а завтра будет еще лучше. Или того человека, который будет говорить: боже, какая трудная и сложная у нас история, сколько в ней мучительного и неразрешимого. Будет пытаться совместить эти самые разные вещи. То есть мне-то кажется, что воспитываться должен человек не просто… понимаете, невозможно помнить всё, но помнящий вот эти разные стороны – и славные, и теневые, скажем так, и черные страницы, соединяющий их в своем сознании, этот сложный человек только тогда может извлечь уроки вот из этого прошлого. И только тогда может быть возникнет какое-то нормальное государство.

Лагерь для ЧСИР

Фаина Мастинская
Опубликовано на сайте STOP-NEWS.com 14/02/2012

ЧСИР – члены семьи изменника родины.

Мне уже много лет. Пора подводить итоги... 

И, как у всех стариков это бывает – приходят воспоминания. 

Какая жизнь прожита, чего только в ней только не было! 

Начиная от голода и разрухи, когда мы вернулись в Николаев из эвакуации в 1944 г., глубоких бомбовых воронок в самых неожиданных местах, освещения лучиной, потом керосиновой лампой, 2-3 смены работы школ, техникумов, институтов, самодельных тетрадей из бывших плакатов, а то и записей уроков и лекций между строками каких-то брошюр и так далее. 

И вот я дожил до появления телевизоров, видео, компьютеров, мобильников, полётов туристов в космос, дожил до самого невероятного: до крутого поворота от строительства социализма в нашей стране к капиталистическому пути развития и до развала СССР.

Иногда я перечитываю на пожелтевших от времени листочках надиктованный мной текст, напечатанный моим сыном на старенькой печатной машинке, воспоминания о моей работе врачом, в лагере ГУЛАГа «Алжир» с 1951г. и в течение трёх лет.

Уж очень мой сын просил оставить воспоминания для его детей - моих внуков.

Вот этот текст.

Мы с Сашкой Сипягиным уже третьи сутки, с пересадками, едем в поезде из Одессы в Казахстан, в какой-то город Караганду.

Весь наш курс, кроме замужних и беременных студенток, был в принудительном порядке после окончания учебы в Одесском мединституте направлен на работу в Главное управление исправительно-трудовых лагерей и мест заключений ГУЛАГ при МВД СССР.

Отказываться от такого назначения никто не посмел, было это очень опасно. Из возможных принудительных направлений на работу мы с Сашкой получили более-менее приемлемые, не на Чукотку или Дальний Восток, а в Среднюю Азию.

Кое-что я прочёл про эти места. Климат плохой, резко континентальный, зимой морозы до 30-40 градусов, холодный ветер весной и осенью, летом жара, выше 30 градусов, почти что нет осадков.

Вокруг Караганды угольный бассейн, шахты, а возле близкого Экибастуза уголь лежит сразу под поверхностью и его добывают открытым способом. Пугало только одно - придётся лечить преступников. Но кто-то же их должен лечить…

Позади осталась послевоенная, полуголодная, но интересная и веселая студенческая жизнь. На перроне родители, которые плакали, провожая меня в дальний путь, потерявшие уже своего старшего сына, моего брата Володю, погибшего на фронте. Они мечтали, что я буду работать в своем городе Николаеве, рядом с ними.

В Управлении МВД Караганды нас с Александром Ивановичем Сипягиным направили на работу в лагерь с непривычным названием «Алжир» системы Карлаг, который находился в 25 км от г. Акмолинска, теперь это столица Казахстана Астана.

Уже на месте, после приезда в лагерь, выяснилось, что его название - это аббревиатура и расшифровывается так – Акмолинский лагерь жён изменников родины, где сидели их матери, жёны, сёстры, родственницы.

Это был самый большой - около 3 тысяч заключённых, из 4 женских лагерей системы Гулага. Самый большой женский лагерь он был потому, что размещался на территории нескольких посёлков, где до того размещались спецпереселенцы: раскулаченные, священники, монахи, татары, литовцы, эстонцы, западные украинцы, из Грузии, Молдавии, Крыма, Украины, Белоруссии, Прибалтики.

С этими спецпереселенцами власти особо не церемонились, нам рассказали, что перед их выселением из этих поселков расстреляли 12 монахинь всего лишь за пропаганду религии. Печально знаменитым этот лагерь был потому, что после выселения спецпереселенцев сюда - за двойной ряд колючей проволоки, между которыми ходили конвоиры с собаками, начали прибывать в поездах жёны, сёстры, родственницы арестованных маршалов, генералов, наркомов, ученых, писателей, врачей, инженеров, агрономов, раскулаченных хуторян и иностранцев, общественницы, художницы, балерины.

Ни я, ни Сашка слыхом не слыхали, понятия не имели ни о чём таком, о существовании таких огромных концентрационных лагерей, об арестах ни в чем не повинных ЧСИР (членов семей изменников родины), недаром еще в Управлении МВД с нас взяли подписку о не разглашении.

Боже мой, что же это такое было! У нас глаза лезли на лоб, и волосы вставали дыбом. Несколько тысяч несчастных женщин, у которых отобрали всё – детей, семью, свободу, нормальную жизнь.

Только через полгода они имели право, по приговору, писать письма и искать своих детей и родственников. А ведь они еще не знали, что у большинства из них, ранее их арестованные мужья – расстреляны.

Даже тем женщинам, которые отсидели свои сроки и выходили из лагеря, им запрещалось жить в 23 городах страны. Найти своих детей, практически, было невозможно, так как в детдомах, куда рассылали их малолетних детей, им давали другие имена.

Только недавно я прочёл такую статистику: всего у арестованных ЧСИР было отобрано и распределено по детдомам более 25 тысяч детей.