среда, 21 июня 2017 г.

Красные палачи Одессы: загорали на личных пляжах, убивали за раз по сто человек и пожирали друг друга

Олег Константинов и Александр Сибирцев
Опубликовано на сайте Думская.net 20 июня 2017 года

Сдув пыль с архивных папок, «Думская» обращается к теме Большого террора 1937-1938 годов.
Мы начинаем новый цикл, посвященный преступлениям советского государства и коммунистической партии, совершенным в Одессе и Одесской области. Первый наш материал – обзорный.  

В конце 1937 года массовые убийства начали совершать
здесь, на 6-м километре Овидиопольского шоссе
СТАХАНОВЦЫ СМЕРТИ


«Ее тащили за руки, а ноги – по песку. По кочкам. По ямкам. По кореньям. Разинула пасть могильная яма. Посыпались в яму комья мокрого белого песка из-под яловых сапог исполнителей. И увидела она разом всех тех, кого расстреляли сегодня. Теплых еще. Парит яма, отдавая весне тепло человеческих тел. Много в яме. До краев. Все мертвые глаза разом на нее смотрят. На живую. Пока живую».

Думаете, публицист Виктор Суворов, которому принадлежат эти строки, нафантазировал? Допустил художественное преувеличение? Ничуть. Все так и было – яловые сапоги пьяных палачей и ямы, до краев заполненные трупами…

Только на территории Одессы активисты «Мемориала» и других организаций обнаружили 17 мест массовых захоронений жертв сталинских репрессий. Самая крупная находка была сделана в 2007 году. На шестом километре Овидиопольского шоссе, возле торгового центра «Метро», из братской могилы извлекли останки 1086 человек. Большинство были убиты пистолетными выстрелами в затылок. О том, что это жертвы именно сталинских репрессий, свидетельствует многое: и характер убийства, и орудия – в основном это револьверы системы Нагана, хотя находят и патроны от малокалиберного оружия.

Но куда больше, чем найденные безымянные могилы, говорят документы.
Полезная для потомков особенность советского тоталитарного режима – его тотальная забюрократизированность. Каждый чих партийные функционеры, чиновники и спецслужбисты подкрепляли бумажками. И большинство этих бумажек сохранилось в архивах. Которые – слава декоммунизации! – открыты сегодня для всех желающих. Было бы желание. Что важно, доступен весь массив документов, от решений первого и вторых лиц государства до всяких справок, описей и записок от рядовых исполнителей. Массив этот настолько огромен и разнообразен, что говорить о какой-либо фальсификации исторических источников могут лишь самые неадекватные сторонники теории заговора.

Мы сидим в тесной комнатке читального зала отраслевого государственного архива Службы безопасности Украины, что на улице Золотоворотской в Киеве, в квартале от основного городка СБУ на Владимирской. Это самое сердце нашей столицы и исторический центр восточнославянской цивилизации – Город Ярослава. Несмотря на то, что архив делит одно здание с еще десятком подразделений украинской спецслужбы, попасть в него несложно. Нужно лишь направить запрос и, получив ответ с необходимой информацией о фондах-описях, содержащих искомое, предупредить сотрудников о своем визите. Еще полчаса-час займет оформление карточки-пропуска, и вуаля – вы попадаете в святая святых, где можно узнать самые страшные секреты почившей в бозе империи зла.

Пухлые папки, пожелтевшие листы бумаги, исписанные жутким советским канцелярским волапюком. Протоколы, акты, справки, стенограммы, аккуратные конвертики с черно-белыми фотографиями небритых, встревоженных людей. Папки снабжены грифами «секретно», поверх которых поставлен уже украинский штамп «розсекречено».
Вопреки ожиданиям, протоколы допросов не залиты пятнами крови: оно и немудрено, ведь писали их следователи уже после «бесед» с арестованными. Но и без пятен все ясно.

Масштабы войны, которую режим вел против народа, ужасают. Вот, скажем, Акт, составленный 9-10 августа 1937 года, в 24:00, комендантом одесского облуправления НКВД лейтенантом госбезопасности Лелеткиным и ответственными дежурными по управлению тов. Волошиным и Лупаном (дежурных двое, потому что документ писали на изломе суток). Согласно ему, в тот день лейтенант ГБ Лелеткин умертвил 100 человек, которых постановили предать высшей мере на первом заседании одесской областной тройки в рамках так называемой «операции по репрессированию бывших кулаков, активных антисоветских элементов и уголовников».
Операция эта была начата по приказу народного комиссара внутренних дел Ежова №00447 от 30 июля 1937 года. Сталин тогда приступил к методичному уничтожению всех явных, скрытых и потенциальных врагов своей империи. И так получилось, что под определение «враг» попал значительный процент населения страны. А поскольку четких критериев не было, в зоне риска оказались все, от рядовых колхозников до ближайших соратников вождя.

Выполняя решения областной тройки и всесоюзной двойки (по самым важным делам «шпионов» и «диверсантов» к смертной казни приговаривала особая внесудебная комиссия, состоявшая из наркома и прокурора СССР), Лев Лелеткин, который был главным палачом одесского управления весь 1937 год, «работал» не покладая рук. По-стахановски. Массовые убийства совершались раз в два-три дня. Иногда казнили «всего» 10-15 человек, иногда чуть больше, а иногда, как, скажем, 15 декабря 1937 года – сразу 94. Рекорд, впрочем, поставил не Лелеткин, а его преемник на посту коменданта УНКВД Иванов, который однажды расстрелял за сутки 140 (!) человек.

И еще для понимания масштабов: в период с 21 сентября по 2 ноября 1938 года одесской тройкой НКВД было осуждено 2094 человека. Подавляющее большинство – почти 2 тысячи человек – приговорили к высшей мере наказания. И тут же казнили.

В основном это были самые обычные люди: колхозники, рабочие, инженеры, учителя, — которых власть посчитала опасными для себя. Первыми попали в жернова репрессивной машины те, кто так или иначе проявил нелояльность к режиму еще в годы революции и гражданской войны: члены дореволюционных партий, солдаты белых и украинских армий, участники крестьянских восстаний. И неважно, что большинство из них уже подвергались наказаниям или были амнистированы. Бывший эсер? Пожалуйте в застенок!

Во вторую очередь шли раскулаченные, вернувшиеся в родные места. Их тоже считали неблагонадежными и либо стирали в лагерную пыль, либо сразу ликвидировали. Ну а потом система пошла вразнос и начала мочить всех, включая собственных адептов. Включая палачей.
Павел Киселев был начальником одесского управления НКВД
до 15 ноября 1938 года. Украинец, кстати.
Расстрелян в 1939 году. В реабилитации отказано
В 1937-1938-м годах три раза был уничтожен в полном смысле этого слова одесский обком ВКП(б). Шлепнули трех первых секретарей – Евгения Вегера, Дмитрия Евтушенко, Николая Кондакова, их заместителей, большинство секретарей горкомов и райкомов, а кое-где даже уборщиц. Из пяти руководителей областного управления НКВД этого периода – Александра Розанова-Розенбардта, Григория Гришина-Клювганта, Николая Федорова, Дмитрия Гречухина, Павла Киселева, Сергея Гапонова, — сумел выжить только последний. Родившегося в Енакиево сталинского выдвиженца 1920-х Гапонова арестовали в январе 1941 года в Таганроге, потом с началом войны эвакуировали в Сибирь, где год спустя освободили и зачислили в Красную армию интендантом. Кровавый убийца, на совести которого сотни смертей, он благополучно пережил войну, работал в «Киевгорсвете» на ответственных должностях и умер в брежневское время уважаемым человеком. Никто никогда не пытался ему отомстить, и, наверное, он хорошо спал. Без снов…

ШУТНИКИ, ИНТЕЛЛИГЕНТЫ И НАЦМЕНЫ

В предвоенные годы у одессита было куда больше шансов попасть в подвалы здания УНКВД на Маразлиевской (Энгельса), чем стать участником ДТП. Арестовывали, а потом убивали за анекдоты, за критические высказывания на партийных и профсоюзных собраниях, за ошибки на производстве, которые называли «вредительством» и «саботажем». Протоколы заседаний одесской тройки изобилуют историями людей, которых отправили на тот свет из-за подохших кур, пораженной какой-то болезнью пшеницы, неправильно покрашенных заборов и сломавшихся автомобилей. Одного профессора Водного арестовали за то, что он слишком строго относился к студентам «рабоче-крестьянского происхождения» и отказывался ставить им зачеты за просто так. Обвинили во вредительском создании помех для будущих инженерных кадров.
Лощеную одесскую интеллигенцию втоптали в грязь яловым сапожищем. Опустели театры и музеи, притихли вузовские аудитории и редакции газет. Интеллигенция трепыхалась, извивалась и тщетно пыталась избежать неизбежного. Стучали друг на друга все. «Большевистское знамя», будущий «Юг», засыпала чекистов доносами и публиковала разгромные статьи на партийцев, после которых тех арестовывали. Но и это не помогло. Редакцию зачистили так, что она была вынуждена брать в редакторы полуграмотных рабочих. А потом и тех пустили в расход…

Еще в 1937-м активно геноцидили национальные меньшинства. Мы напишем об этом отдельно, но, чтобы вы понимали, 80 лет назад быть немцем, болгарином или поляком в нашем прекрасном «многононациональном» городе было не просто опасно, а смертельно опасно. Расстрельные списки полны Шульцев и Шумахеров, Сикорских и Ковальских… Украинцам было полегче, но и они рисковали в один прекрасный день оказаться «агентами Коновальца» со всеми вытекающими. Скажем, в конце 1937-го чекисты «обнаружили» в университете (нынешний ОНУ имени Мечникова), педагогическом и медицинском институтах некую «Военно-националистическую организацию Одессу», которую якобы создали украинские националисты совместно с сионистами и эсеровским подпольем. Для раскрутки дела использовали доносы обиженных преподавателями студентов. Всего было арестовано 40 человек, в основном украинцев и евреев (хотя были и греки с белорусами). Большую часть расстреляли…

Одних немцев в УССР репрессировали больше 25 тысяч. Причем, что характерно, процент расстрелянных у них был выше, чем в других национальных группах: по данным «Одесского мемориала», пулю в затылок получил каждый второй из арестованных немцев (остальных направили в лагеря и на спецпоселение, где многие погибли от голода и болезней). У русских, евреев, поляков и украинцев этот показатель составлял 28-33%.
Где именно чекисты творили свое кровавое дело, точной информации нет. В архивных документах места расстрелов не фигурируют, и все, чем располагают исследователи, — это обнаруженные братские могилы убиенных и косвенные свидетельства. Судя по всему, в двадцатых расстрелы происходили в подвале здания управления НКВД на Энгельса (Маразлиевской), 40 – том самом, которое осенью 1941-го года взорвал отряд Молодцова-Бадаева, дав оккупантам повод для очередной серии массовых убийств.

В тридцатых казни начали совершать в подвалах Тюремного замка на Водопроводной, где сейчас СИЗО. Тела зарывали на 135-м участке Второго христианского кладбища. Благо, везти далеко не надо: перенес через дорогу, и вот он, погост. В 1990-х на этом участке нашли братскую могилу с останками 170 человек.

В разгар террора закапывать убитых на гражданском кладбище, куда имели доступ обычные люди, посчитали, видимо, политически нецелесообразным. Да и темпы палачи взяли такие, что никакого кладбища не хватило бы. Тогда для «спецзахоронений» выделили территорию за городом. Именно ее, судя по всему, и нашли десять лет назад на шестом километре Овидиопольской дороги. В начале тридцатых там была свалка. Участок расчистили, поставили вокруг забор с колючей проволокой, организовали охрану. Казнили наверняка там же. Днем рыли котлован, ночью привозили в крытых грузовиках обреченных, быстро стреляли и до утра закапывали.

«НОВЫЙ ОРДЕН ТАМПЛИЕРОВ»

Здание одесского управления НКВД на Маразлиевской
сразу после взрыва в 1941 году.
Сейчас на его месте колледж техфлота
Многое о сталинских палачах, их образе жизни и методах работы известно благодаря чисткам, которые периодически производились в НКВД. Людей Генриха Ягоды и Всеволода Балицкого (шеф украинского комиссариата внутренних дел) «сожрали» ежовцы, черед которых настал осенью 1938-го, когда ведомство возглавил Лаврентий Берия.

В отличие от простых людей, дела которых готовились буквально на коленке и столь же оперативно рассматривались тройками, в отношении чекистов соблюдалась видимость законности. Их дела «расследовали» месяцами, а то и годами. Как правило, они состоят из нескольких томов, набитых протоколами обысков, допросов, очных ставок и других документов. И это бесценный исторический материал!

Изучая его, мы узнаем, например, что Григорий Гришин (Клювгант), вр.и.д. начальника одесского управления НКВД в июне-июле 1937 года, жил если не на широкую ногу, то довольно небедно, особенно по тогдашним меркам. В его служебной квартире был бильярдный стол, стояло пианино и весьма недешевая мебель. При обыске у почетного чекиста изъяли золотые, платиновые, серебряные часы и портсигары, а также разных облигаций на сумму 3735 рублей – это годовая зарплата квалифицированного рабочего, тысяч сто гривен, если пересчитать на современные деньги. В библиотеке, кроме трудов классиков научного коммунизма, стояли томик Адольфа Гитлера («Моя борьба»), работы Розенберга и «Очерки русской смуты» Антона Деникина. Ну и брошюрка Троцкого, которая стала уликой, хотя сам фигурант утверждал, что она нужна была ему «по работе» — ведь врага надо не только знать в лицо, но и понимать, какими идеями он руководствуется.

В хрущевское время вдова Гришина добивалась возмещения ей стоимости конфискованного. Безуспешно.

Кстати, на следствии Гришин держался мужественно, упорно отрицал свою причастность к «троцкистскому заговору» и отказывался свидетельствовать против других. Единственный сбой произошел у него весной 1939-го. В протоколе от 13 апреля говорится, что за два дня до того он признал свою вину. На этой бумаге присутствует характерное пятнышко бурого цвета. Протокола от 11.04 при этом нет. Совсем нет. Ну а еще через несколько дней Гришин снова ушел в отказ – дескать, прошу не учитывать моих прежних показаний, я тогда солгал (обвинять следствие в выбивании «царицы доказательств» тогда было не принято, стеснялись).
Правда, помогло ему это мало. 2 сентября 1939 года, на следующий день после начала Второй мировой войны, Клювганта казнили где-то в Москве. В 1958 году он был реабилитирован.

Еще интереснее дело Александра Розанова (Розенбардта), возглавлявшего одесское управление до Гришина, в 1935-1937 годах. Какие только грехи и грешки этого соратника Ягоды и Балицкого не обнаружились на следствии! Причем при проверке дела во времена оттепели эти факты опровергнуты не были (а проверяли очень дотошно, надо сказать), так что их можно считать доказанными. Итак, было установлено, что товарищ Розанов и его подчиненные систематически присваивали государственные средства. В особо крупных размерах. В 1936-м он отремонтировал свою двухэтажную дачу, потратив деньги, выделенные на Одесскую детскую трудовую колонию (исправительное учреждение, в котором содержали малолетних преступников). Ремонт обошелся в 8 тысяч рублей.
Жил Розанов в семикомнатной квартире в доме №3 по Приморскому бульвару, с камином, зеркальными шифоньерами, кожаными диванами и прочей роскошью, оставшейся от прежнего хозяина-банкира, а в Дофиновке у всесильного шефа одесской тайной полиции имелся личный пляж, формально находившийся на балансе детского лагеря. Пляж, как утверждали очевидцы, был на замке и охранялся сторожем. Ничего не напоминает?

Заместитель Розанова Моисей Чердак жил в настоящем дворце, дореволюционном особняке, на ремонт которого административно-хозяйственная часть управления потратила 15 тысяч рублей!
В ведомственном санатории имени Дзержинского (нынешняя «Одесса») на Французском бульваре специально для начальства был огорожен один из особняков, с отделанным позолотой и мрамором интерьером, кожаной мебелью, пальмами в кадках и винным погребом. Там товарищи чекисты предавались разным запретным порокам — лакали шампанское и играли в бильярд, «как господа», устраивали шуры-муры с продажными женщинами, вели допросы жен врагов народа и так далее. Даже – страшно подумать! – обсуждали политику. Во время одной из бесед, старательно застенографированной добрым человеком, кто-то образованный и невоздержанный на язык доболтался до того, что объявил НКВД «новым орденом тамплиеров», у которого, дескать, есть своя миссия. И партии придется покориться. Понятно, в нужный момент бумажка с цитатами «тамплиера» попала на стол кому надо и сыграла свою роль в разгроме группы Балицкого.

«СЛОВОМ «БЛЯДЬ» БЫЛА ОТРАВЛЕНА ВСЯ АТМОСФЕРА»

Дела ежовцев ценны показаниями их жертв: всех расстрелять до смены власти на Лубянке люди с холодной головой и горячим сердцем не успели. Часть фигурантов выжила и с радостью поведала бериевским следакам о художествах их предшественников. Выжившие были отнюдь не простыми рабочими и крестьянами (те никого в стране победившего социализма не интересовали) — о «нарушениях социалистической» законности свидетельствовали пережившие 37-й год сотрудники одесского партконтроля, облфинотдела, газет «Черноморская коммуна» и «Большевистское знамя». Партфункционеры, чиновники, журналисты. Серьезные люди.

Материалы уголовных дел, возбужденных в отношении ежовских чекистов, дают нам представление о методах, которые использовали обитатели дома №40 по Энгельса в те страшные годы. Вот некоторые из свидетельств.
«Допросы проводились мне следователем облуправления НКВД Берензоном Это наглая фашистская пытка, сопровождавшаяся сплошными физическими издевательствами, как-то: беспрерывная классическая матерщина, постоянное бесчисленное плевание в лицо, бесчисленное кричание в уши через бумажную трубку, оттаптывание каблуками пальцев на ногах, содержание в камере тюрьмы площадью 8 квадратных метров 21-24 человек, бесчисленное количество отправок на допрос в кабинке автомашины по 2 человека, насильно туда всаженных, хотя размер этой кабины является минимальным для одного человека. О питании и говорить нечего».

Ефим Абрамович был следователем одесского УНКВД
и лично выбивал из людей признания
«Абрамович (Ефим Абрамович, еще один следователь, — Ред.) с каждым разом становился все наглее. Избиения и систематические издевательства все больше выбивали у меня человеческое достоинство. В момент, когда приходило сознание, хотелось кричать, звать кого-то на помощь, но сознание, что вокруг тебя такая кошмарная обстановка, никто тебя не услышит, доводило до истерики».

«Стоило мне прийти в себя, как я обычно тут же заявлял, что все это ложь. Кому это нужно? Кордун (следователь, — Ред.) отвечал: «Нам нужно, а тебе безразлично». Он составил целую схему вопросов с перечислением людей – участников несуществующей контрреволюционной организации. Стоило мне обмолвиться, что это чушь от начала до конца, продолжались пытки. Меня сажали на острый угол стула. Руки в определенном положении, ноги согнуты. В течение 10-12 часов сидеть… Я не выдерживал и падал на пол. Кордун подбегал и ногами бил в грудь, обливал водой из графина».
«Он подошел ко мне и начал плевать в лицо, бил по лицу чем попало. Заявил при этом: «Я хочу познакомиться с вами поближе своими руками».
«Он бил меня по животу каждые полчаса в течение 12 часов».
«Чтобы добиться своей цели, то есть подтверждения выдвинутого обвинения, он применил пытки и издевательства. Он сажал меня на кончик стула, и когда опущенные руки и сведенные ноги замлевали, начинал бить по голове, груди, шейным позвонкам, кричать в уши, плевать в глаза, рот».
«13 января Сенкевича (бывший начальник облфинотдела) вызвали из карцера на допрос в кабинет к Абрамовичу. Там были, кроме последнего, Гапонов, Берензон, Буркин, Вайнер. Гапонов за отказ Сенкевича от своих показаний избил его до крови. Когда он явился к нам в камеру, я собственными глазами видел огромные синяки под глазами, опухшие щеки, на пиджаке следы крови и новый надушенный платочек, данный Сенкевичу Абрамовичем взамен его окровавленного».

Сам Сенкевич, которому тоже посчастливилось выйти из тюрьмы, рассказывал следователю в 1940-м следующее: «Приблизительно до мая месяца 1939 (наркомом уже был Берия, — Ред.) в стенах областного управления стоял сплошной вопль, беспросветная, грязная ругань. Во взаимоотношениях и разговорах самих этих «работников» между собой господствовал какой-то противный, грязный жаргон, сопровождающийся матом. Словом «блядь» была отравлена вся атмосфера».
«Желая показать мне, как нужно вести следствие и как нужно добиваться признания арестованного в совершении контрреволюционных преступлений, Тягин (Николая Тягин — начальник отделения 2-го отдела управления госбезопасности одесского УНКВД, контрразведки, — Ред.) в моем присутствии стал допрашивать Чернявского (партийный деятель, расстрелян 13 ноября 1939 года). Усадил копчиком на угол табуретки, заставил вытянуть ноги, а потом сперва сел, а потом встал ему на колени», — это свидетельство одного из сотрудников управления Сальникова.
«Применялись, — продолжает этот чекист, — такие меры воздействия: длительное стояние на месте, избиение арестованных кулаком, палками, а Тягин применял даже кастет, битье пальцем в одно место груди в течение нескольких часов, отчего у арестованного распухала грудь, посадка арестованного на колышек, вставленный в сиденье мягкого стула, крик через рупор в ухо.

Психические меры воздействия применялись такие: уговор арестованного дать показания на себя и других, обещая за это более мягкую меру наказания, а за отказ дать показания – расстрел; угрозы ареста его семьи и т.д. Тот следователь, который не применял этих методов следствия, считался плохим работником, и его обвиняли в нежелании бороться с врагами.

Начальник 4-го отдела УГБ НКВД Одесской области Калюжный (Николай, — Ред.), который имел кабинет через 12-15 кабинетов от моего, однажды позвонил мне по телефону и заявил: «Я не слышу, как вы допрашиваете арестованного». Я тогда допрашивал арестованного вполне нормально.
Остальные следователи допрашивали арестованных так, что это было слышно не только в кабинете Калюжного, но и за квартал от здания НКВД на Энгельса.

Были случаи, когда от таких допросов арестованные выбрасывались со второго и третьего этажа через окна и разбивались».

«Помню, что была специальная камера, где были сконцентрированы Орловским и Зислиным (Яков Зислин – помощник начальника 3 отдела УГБ одесского УНКВД; Федор Орловский-Гороховский – начальник 3 отделения 3 отдела УГБ одесского УНКВД, — Ред.) арестованные, которые не сознавались. К этим арестованным были применены методы стойки, не разрешалось садиться и лежать, пока не дадут желания дать показания. Находясь в таких условиях, арестованные не могли выдержать и давали вымышленные показания, дабы избегнуть невыносимых условий. Наблюдение за такими камерами вели специально выделенные работники милиции», — рассказал на допросе бывший работник одесского областного управления Мартынчук.

Еще раз подчеркнем, что такие методы применялись не только ежовцами, но и до, и после «колючего» наркома. Еще недавно они были обычным делом и в украинских райотделах милиции. Наследники сталинских палачей живы, и многие продолжают творить свое черное дело по сей день…

Важный момент. Обычно, когда говорят о сталинских репрессиях, их организаторах и исполнителях, в качестве последних называют лишь гэбистов, то есть сотрудников государственной безопасности. Между тем, ГБ – это только часть, причем не самая большая, империи террора, коей был народный комиссариат внутренних дел до войны (после и во время тоже, но там менялись названия, структура, ведомство делилось, словом, совсем другая история). И репрессиями занималось большинство его подразделений – незамазанными остались, наверное, только пожарные и хозчасть, и то не факт.

«Шпионские» дела, которые готовило управление ГБ Одесской области, наша тройка рассматривала нечасто. В основном на стол ложились материалы, состряпанные райотделами милиции, транспортными подразделениями и пограничниками, которые занимались не только охраной границы, но и выполняли функции тайной полиции в приграничной полосе.

По «делу 26-го погранотряда» (одесский отряд, его сотрудникам даже памятник стоит на 411-й батарее) только в августе 1937 года расстреляли несколько сотен человек. И это тоже наша история.

В следующей части мы подробнее расскажем об одесских «стахановцах смерти», которые избежали бериевской чистки, прошли войну и умерли своей смертью, окруженные заботой и уважением детей и внуков. Сегодня их портреты поднимают на акциях «Бессмертного полка», причем зачастую участники даже не в курсе настоящих заслуг дедов. А знать надо. Словом, продолжение следует…

суббота, 6 мая 2017 г.

Сраму не имут

протоиерей Димитрий Сазонов
Опубликовано на сайте Журнала "Церковный вестник" 5 мая 2017 года

НАДО ЛИ МЕНЯТЬ КРИТЕРИИ КАНОНИЗАЦИИ РЕПРЕССИРОВАННОГО ДУХОВЕНСТВА И КАК ИМЕННО?

О репрессированном духовенстве собран огромный фактический материал, сказано много слов и написано немало комментариев, но всё же удовлетворяющего своей глубиной анализа причин репрессивной политики Советского государства пока нет. Отсутствуют внятные объяснения природы и сущности высказываний обвиняемых. Какую роль в репрессиях сыграли основополагающие государственные акты? Как стали возможными массовые сфальсифицированные обвинения? Эти и другие близкие по теме вопросы еще предстоит решить исследователям.

Архиваная выписка из расстрельного приговора "тройки"
в отношении архиепископа Феодора (Поздеевского; + 1937)
В 1995 году, в самом начале своей работы, Синодальная комиссия по канонизации святых разработала документ «Историко-канонические критерии в вопросе о канонизации новомучеников Русской Церкви в связи с церковными разделениями XX века». Этот документ был одобрен cвященноначалием и лег в основу деятельности комиссии по вопросу изучения подвига новомучеников и исповедников. За прошедшие годы епархиальные комиссии по канонизации святых, несмотря на закрытость некоторых фондов, нашли новые источники, исследовали множество документов и еще раз оценили методы следствия и «подлинность» протоколов допросов. Проведенная ими огромная работа и сделанные выводы приводят к мысли, что пришло время по-новому взглянуть на критерии канонизации, соответствующие времени.

Малодушие не пример

Канонизация всегда мыслилась церковным сознанием как факт проявления в Церкви святости Божией, действующей через облагодатствованного подвижника благочестия. Посему во все времена основным условием прославления было проявление подлинной святости праведника. Митрополит Крутицкий и Коломенский Ювеналий в своем докладе на Поместном Соборе Русской Православной Церкви в 1988 года на тему «О канонизации святых в Русской Православной Церкви» изложил признаки святости православных подвижников, среди которых определены: мученическая смерть за Христа, чудотворения, народное почитание[1].

В том же докладе прозвучало утверждение, что одним из главных критериев канонизации репрессированного священнослужителя или мирянина должен был определен критерий нравственной чистоты кандидата на канонизацию, образцовое поведение его не только в жизни и пастырском служении, но и на следствии. «Поэтому при обнаружении обстоятельств, смущающих христианскую совесть, комиссия отклоняет предлагаемую к канонизации кандидатуру», — говорится в документе[2].

Однако, наряду с определением критерия непререкаемого поведения мученика на следствии, митрополит Крутицкий и Коломенский Ювеналий напоминает, что во время гонений в XX веке власти предприняли всё возможное, чтобы жизнь и подвиги репрессированного духовенства имели наименьшее, насколько это возможно, влияние на народ, и власть сделала практически потаенными объективные обстоятельства следствия, заключения в тюрьме и мученическую кончину. «Отношение органов репрессивной власти к служителям Церкви и верующим было однозначно негативным, враждебным, — пишет Преосвященный владыка Ювеналий. — Человек обвинялся в чудовищных преступлениях, и цель обвинения была одна — добиться любыми способами признания вины в антигосударственной или контрреволюционной деятельности. Большинство клириков и мирян отвергло свою причастность к такой деятельности, не признавали ни себя, ни своих близких и знакомых, ни незнакомых им людей виновными в чем-либо. Их поведение на следствии, которое порой проводилось с применением пыток, было лишено всякого оговора, лжесвидетельства против себя и ближних». Конечно же, далее следует само определение критерия: «Малодушие, проявленное ими в таких обстоятельствах, не может служить примером для верных Христу, ибо канонизация — это свидетельство святости и мужества подвижника, подражать которым призывает Церковь Христова своих чад».

Оболгать и опорочить

Как же так? C одной стороны, мы говорим о порочности следствия, о его злонамеренном умысле в деле осуждения людей, а с другой стороны, продолжаем безраздельно верить следствию: всё, что оно записало (а каждый протокол — документ. — Прим. авт.), является для нас истиной.

Позиция синодальной комиссии понятна, но при изучении материалов следственных дел исследователь сталкивается с сомнениями нравственного порядка: как святой должен вести себя под пыткой? С одной стороны, следствие любыми способами (избиение подследственного, фальсификация материалов, намеренная интерпретация слов обвиняемого и соответствующая запись в протокол и т.п.) старалось доказать вину подследственного. С другой, мы выбрали одну модель поведения подследственного, которая и должна была быть правильно зафиксирована в следственном деле, то есть он должен безупречно соответствовать выбранной нами модели безупречного свидетеля истины. Ставя под сомнение истинность и полновесность таковой позиции в отношении обвиняемых, докторр исторических наук, профессор А.А. Федотов в своей статье «Значение подвига новомучеников и исповедников Церкви Русской для современной церковной жизни» задается вопросом, что же такое «образцовый святой», если даже первоверховный апостол Петр отрекся трижды от Христа за одну ночь даже и без пытки? «В стране, где Конституция значила меньше закрытых постановлений, — делает вывод ученый, — где высшие меры наказания назначали внесудебные органы, где писаные законы легко могли попираться волей тех, кто в этот момент мог это сделать перед тем, как потом самому стать жертвой этой же машины репрессий, где ложь и предательство были негласными добродетелями, откуда мы можем знать, достоверны какие-то конкретные уголовные дела или нет? Если, например, судебные процессы против бывших первых лиц государства в 1930-е годы носили показательный характер, на них были иностранные журналисты, пресса всего мира свидетельствовала о подлинности их признаний, то кто может подтвердить подлинность признаний безвестных и в силу этого «малозначимых», даже с точки зрения современного православного публициста мучеников и исповедников?»[3]

Научный сотрудник ПСТГУ Лидия Головкова, просмотревшая более 20 тысяч следственных дел пострадавших за веру и причисленных к лику новомучеников, уверена, что судить о святости человека по следственному делу — ошибка[4]. Некоторые дела и вовсе составлялись уже после того, как человек был расстрелян. По информации Головковой, «фальсификацией следственных дел, или на языке чекистов "липачеством", занимались все райотделы управления НКВД, в том числе Москвы и Московской области. Доказательства этого были получены автором во время работы со следственными делами 1950–1960 годов; именно в эти годы судили сотрудников, фальсифицировавших дела в тридцатые»[5].

«Есть отдельные дела, когда не приходится сомневаться, что протокол написан со слов самого обвиняемого или же им самим, — резюмирует далее исследователь. — Но это редчайшие случаи. А в основном мы абсолютно не можем отличить, где правда, а где — нет. Конечно, какие-то дела могут быть сфальсифицированы больше, какие-то меньше. Но и этого мы доподлинно никогда не узнаем. Речь идет о прямом обмане. Следственные дела тех лет — от первых слов до последних — появлялись на свет лишь для того, чтобы оболгать и опорочить ни в чем не повинных людей»[6].

Интересно, что архиепископ Берлинский и Германский Марк на круглом столе «Критерии канонизации святых новомучеников и исповедников Церкви Русской» высказал сомнение в том, что документы вообще необходимы для прославления: «Очень спорный вопрос. Такого в истории не было. Я допускаю, что они (документы. — Прим. ред.) могут быть допущены как второстепенные или третьестепенные свидетельства, подтверждающие решение. Но не как основные»[7].

«Признаете себя виновным?»

Приведем пример. Пятого августа 1937 года Ивановским РО УНКВД была «вскрыта и ликвидирована на территории Ивановского (Островского. — Прим. авт.) района контрреволюционно-фашистко-диверсионно-шпионско-вредительско-террористическая организация церковников (так звучит определение организации в обвинительном заключении по следственному делу № 15099. — Прим. авт.) в количестве 32 человек. В состав вскрытой и ликвидированной к-р организации церковников входили, главным образом, духовенство, монашки и лица церковного скита, будучи враждебно настроенными к политике ВКП(б) и Советского правительства. Еще с 1918 года участники организации встали на путь борьбы с Советской властью [...]. В момент коллективизации вели борьбу против колхозного строительства [...]. Систематически срывали хозполиткомпании, проводимые на селе партией и Совправительством [...].

Позднее в число своих задач участники к-р организации поставили шпионаж в пользу иностранных государств, совершение поджогов культурных очагов, государственных и общественных учреждений деревни, колхозного имущества, а также намечали совершение террористических актов над советскими работниками и активистами села [...] Cледственное дело направить на рассмотрение Тройки УНКВД по Горьковской области»[8].

Естественно, после всего, что написано в обвинении, 11 из осужденных были приговорены к расстрелу, другие к различным срокам заключения в исправительно-трудовых лагерях. Как же велось следствие? Рассмотрим это на примере дела благочинного и настоятеля Рождественской церкви села Рождественского Ивановского района А.М. Петропавловского. Допрос 9 августа 1937 года:

«Вопрос: Вы арестованы за к-р деятельность, которую Вы проводили среди населения. Признаете ли себя виновным?
Ответ: Виновным в предъявленном обвинении себя не признаю. Никакой контрреволюционной деятельностью я не занимался.
Вопрос: Вы показали, что Вы не вели никакой контрреволюционной деятельности. Следствием установлено, что Вы принимали активное участие в 1935 г. в массовых выступлениях в связи с отбором церковной сторожки. Дайте показания?
Ответ: В 1935 г. во время выступления женщин я никакого участия не принимал. Это выступление возникло стихийно, без моего какого-либо вмешательства»[9].

Таким образом, следствием предъявлено обвинение в контрреволюционной деятельности, отвергнутое обвиняемым.

Допрос 10 августа 1937 года:

«Вопрос: Вам предъявляется обвинение в распространении контрреволюционной агитации. Признаете ли себя виновным?
Ответ: Если следствие считает, что я виновен, выносите какой угодно приговор, а я от дачи показаний отказываюсь»[10].

Как видим, обвинение предъявляется уже не в деятельности, а в агитации. Но опять обвиняемый отказался признать вину.

Допрос 11 августа 1937 года:

«Вопрос: На допросе 9 августа Вы упорно утверждали, что не вели никакой контрреволюционной агитации. Следствием установлено, что Вы систематически высказывали антисоветские проповеди. Дайте показания.
Ответ: Признаюсь, что 2 августа 1937 года по окончании службы я выступил с проповедью, в которой обвинил верующих в их богоотступничестве и призывал к укреплению религии. Других каких-либо проповедей антисоветского содержания я не говорил»[11].

В этих словах звучит признание. Но вчитаемся: неужели это признание вины? И какой? Вины вменяемой следствием (антисоветчина) или вины за проповедь против безбожников?

На допросе 4 сентября 1937 года признание вины звучит уже совсем по-другому:

«Вопрос: Вы арестованы как участник организации, проводившей активную к-р деятельность. Материалами следствия установлены факты подрывной работы, совершенные Вами и другими участниками организации. Прежде всего, скажите, виновным себя признаете?
Ответ: Виновным себя признаю. Я действительно являлся участником к-р организации церковников. Я вместе с другими участниками проводил активную к-р деятельность, направленную к разрушению колхозов, срыву хозполиткомпаний, полевых работ, трудовой дисциплины. Распространял провокационные слухи о гибели Советской власти, а также проводил подготовку свержения Советской власти [...]»[12].

Наконец-то налицо признание вины. Но, с точки зрения современного человека, которому открыты сведения об «липачестве», подлогах, выполнении заказного следствия, разве могут вышеприведенные слова принадлежать священнику, разве могут они быть отречением от Христа и Его Церкви? Если кто-то поверит, что признанием в контрреволюционной деятельности, абсурдным признанием, человек предал Христа, всё остальное не представляет смысла доказывать.

С большой натяжкой

Вот рассказ о пытках священника Преображенской церкви села Спас Васильевского с/с Мантуровского района Н.И. Добролюбова: «Дело наше закончено. Дело оказалось серьезным, хотя мы то, совершенно непричастны к нему, но нас считают членами церковно-фашистской, диверсионно-террористической организации, которая якобы [...] Считается, что [епископ] запутал всех благочинных, а наш благочинный Полленский не устоял на пытке, и там почти в бессознании принял на себя эту вину, и заявил, что он тоже член организации, и получал директивы от Неофита, распространял их среди нас всех с целью проведения их в жизнь, чем сильно нас подвел, что его самого, и нас губит. Так пощады ждать нечего, хотя мы не один не признаёмся в участии в этой организации, но поверят ли [...] нашим показаниям. Допросы были тяжелые. Меня допрашивали 11 раз и все под различной угрозой и под матюгами и стоя. Такая пытка. Ставили [...] Я раз стоял 20 часов не сходя с места, раз стоял 15 часов, а остальные были короче не дольше 4–5 часов, но все без хлеба, без воды, без курева. Больше меня никто не вызывает и дольше меня никто не стоял. Стоял только Полленский там же, где он ввалил себя и нас в яму»[13].

Но протоиерей А.Полленский, как следует из материалов его следственного дела, так же как и протоиерей А.М. Петропавловский, сделал «признание», которое заключалось в словах «признаю, что состоял в контрреволюционной организации». А далее выясняется, что он общался со своими подчиненными как благочинный, и вся вина его заключалась именно в этом. Следователь применил прием, хорошо известный по другим следственным делам, а именно: он «рассказал другим, что Полленский сознался», что «раскрыл всю группу» и т.д. В протоколе записано, что священник признался, что «в каждом удобном случае высказывал к.р. суждения по отношении к колхозам». «Какая работа была проведена другими священниками, я сказать не могу, — заявляет он следователю, — так как о проделанной работе в этой области они меня не информировали». Бросается в глаза фраза в протоколе: «Организации как таковой я не создавал, но в руководстве с попами я высказывал к-р настроения: этим самым я пытался привлечь их к к-р работе»[14]. Похожи ли приведенные слова на характерную речь благочинного, получившего образование и воспитание в начале ХХ века? На мой взгляд, с большой натяжкой. Так, выстоявшего под следствием Петропавловского можно считать годным для канонизации, а «сознавшегося в контрреволюционной деятельности» Полленского не годным?

Народное почитание

Считаю, было бы весьма полезным, если бы при обсуждении и вынесении определения по той или иной кандидатуре на канонизацию присутствовали и имели право голоса представители епархии, от которой подаются документы в Синодальную комиссию по канонизации святых. Иначе позиция, которую занимает этот орган, порой трудно понять и объяснить.

Например, при рассмотрении материалов, подготовленных Костромской комиссией по канонизации святых к прославлению в лике местночтимых святых почитаемой до настоящего дня солигаличской подвижницы монахини Ангелины (Борисовой), оказывается, что характеристики советских следователей и представителей Синодальной комиссии по канонизации пугающе похожи. В ответе синодальной комиссии на имя епископа (ныне митрополита Костромского и Нерехтского) Ферапонта о невозможности канонизации монахини Ангелины как о причине невозможности канонизации говорится о стилистических ошибках и о «недостоверности ее жития». Указано также, что «показания самой монахини Ангелины, содержащиеся в архивно-следственном деле, крайне фрагментарны, совершенно не затрагивают вопросов ее веры (а во многих ли следственных делах мы находим свидетельства исповедничества веры? — Прим. авт.) и религиозных убеждений и характеризуют ее не столько как монахиню, сколько как народную целительницу и знахарку»[15]. Вызывает удивление, как члены комиссии в присланных материалах не увидели религиозной составляющей в действиях монахини Ангелины, а вот следователь ОГПУ увидел в действиях Борисовой религиозную составляющую. В постановлении следствия ОГПУ сказано, что Борисова «занимается совершением обманных действий на религиозной почве, а главным образом ею обращено внимание на вербовку молодого поколения, которое Борисова уже в большом количестве ввела в такое заблуждение, что лица, посещавшие ее отреклись от мира, боясь какого-то страшного суда [...] Кроме того, Борисова занимается приемом больных, коих лечит ото всех болезней травой (лечение травами — знахарство? — Прим. авт.), делая последнюю комочками и дает проглатывать внутрь, что явно свидетельствует, что тут обман, и ничто иное»[16]. Считать, что при аресте следователи не обратили внимания на ее веру (тем более она принадлежала к так называемой группе духовных, сложившейся как духовные чада иеромонаха Иоасафа (Сазонова). — Прим. авт.), а только на ее знахарство, значит, считать, что и у большинства, в том числе и канонизированных церковников, отсутствует фактор исповедничества, и что все они были арестованы лишь по политическим мотивам, вмененным им в вину советской властью.

Тем временем на могилу к матушке Ангелине приходят десятки тысяч людей. Они просят ее молитв о себе и своих близких.

На феномен народного почитания особое внимание обращает ректор ПСТГУ протоиерей Владимир Воробьев в своей статье «Некоторые проблемы прославления к местному и общецерковному почитанию в концах ХХ — начале XXI века»: «Как видим, на протяжении столетий он являлся базовым основанием для канонизации того или иного подвижника, невзирая на всю крайнюю неопределенность явления этого "почитания" и неясность механизмов его возникновения, существования и развития. Возникающие при этом проблемы можно было бы упростить или вовсе их избежать, усовершенствовав и расширив процедурные возможности канонизации, то есть предусмотрев новые варианты правил, отвечающие потребностям нашего времени». «Отчасти Церковь уже встала на этот путь, — продолжает отец Владимир, — прославив в лике святых в 2000 году на Юбилейном Архиерейском соборе сразу весь Собор новых мучеников и исповедников Российских, ведомых по именам и неведомых, и постановив, что имена новомучеников, выявленные вновь синодальной комиссией, могут не проходить снова процедуру канонизации, а вноситься в Месяцеслов после утверждения на Священном Синоде».

Вышесказанное следует воспринимать как призыв уйти от формализма в руководстве критериями при канонизации святых и считать, что установленные критерии надо понимать не в узком смысле написанного и определенного в протоколах следствия, но в евангельском духе понимания Божественного Промысла.

Вместе с тем епархиальные комиссии по канонизации святых и исследователи материалов, изучающие жизнь того или иного репрессированного священнослужителя или мирянина, вера в небесное заступничество которого не вызывает сомнения у жителей местности, где он в свое время служил и находился, встают перед множеством недоуменных вопросов. В частности, верующих смущает отсутствие в Православном церковном календаре на 2013 год (и далее) Издательского совета Русской Православной Церкви имен 36 канонизированных новомучеников, указанных в прежнем календаре. К сожалению, ни прошедшие после этого события Архиерейские Соборы, ни священноначалие не дали никакого официального ответа, в чем причина произошедшего.

Перед епархиальными комиссиями и исследователями темы новомучеников возникает дилемма: какими критериями руководствоваться при изучении жизни новомученика и его последующей канонизации, когда при народном почитании страдальца вдруг обнаруживается признание им своей вины или «оговора»? Что считать признанием вины в контрреволюционной деятельности и что признать оговором? Слова: «Да, признаю виновным себя в контрреволюционной деятельности, антиколхозной пропаганде, антисоветской деятельности»? Над такими оговорами и признаниями есть повод серьезно задуматься, внимательно вчитаться, в чем же, на самом деле, человек себя и других оговорил. Тем более что по этой теме у исследователей[17] встречается разномыслие, которое, как я считаю, полезно в решении задач, определенных полнотой Церкви и священноначалием, не ставящих под сомнение, что подвиг новомучеников и исповедников должен быть увековечен.

СПРАВКА ОБ АВТОРЕ

Протоиерей Димитрий САЗОНОВ родился в 1963 г. в Рыбинске. Кандидат богословия (1992), доктор философских наук (2010), профессор (2011), председатель комиссии по канонизации святых Костромской епархии. По окончании хорового отделения Костромского музыкального училища (1982) и службы в армии (1982–1984) поступил в Московскую духовную семинарию. В 1992 г. окончил Московскую духовную академию, защитив кандидатскую диссертацию. Служил в храмах Костромской и Ярославской епархий.

С 1993 по 2010 г. являлся духовником Костромской организации ветеранов и инвалидов войны в Афганистане и на Северном Кавказе, членов семей погибших в горячих точках воинов, а также Костромского областного союза женщин, Костромского отделения Дворянского собрания. Возглавлял Костромское церковно-историческое общество, издавал научный альманах «Светочъ» (2005–2010). В 2010–2012 гг. — проректор по научной работе Ярославской духовной семинарии. В 2012–2015 гг. — секретарь Епархиального совета Кинешемской епархии. С 1993 г. по н. вр., преподает в костромских вузах. Докторант Общецерковной аспирантуры имени святых Кирилла и Мефодия.

С 2015 г. — настоятель Никольской церкви в с. Саметь (Костромской р-н), основатель первого в Костромской области церковного музея Императорского православного палестинского общества. Автор монографий «История и историософия Костромского Ипатьевского мужского монастыря» (2011), «Моделирование здоровья, интеллекта, образования, карьеры и духовности» (2013), сборника статей «Костромские этюды» (2014), «Костромская Голгофа» (2016), а также более 70 научных и научно-методических публикаций, четырех сотен публикаций в прессе по церковной тематике. Награжден медалью прп. Сергия Радонежского (IV степени; 1988), императорским орденом св. Анны (IV cтепени; 2013).

ИСТОРИЧЕСКАЯ СПРАВКА

9 октября 1989 г., в день преставления апостола Иоанна Богослова, на Архиерейском Соборе Русской Православной Церкви произошло прославление святителя Тихона, Патриарха Московского и всея Руси. И хотя при его прославлении из-за существующих тогда внешних политических обстоятельств не было сказано о подвиге исповедничества этого святого, вся полнота Церкви восприняла это деяние Собора как начало прославления новомучеников. 25 марта 1991 г. Священный Синод принял определение «О возобновлении поминовения исповедников и мучеников, пострадавших за веру Христову, установленного Поместным Собором 5/18 апреля 1918 г.» Через год, в 1992 г., Архиерейский Собор прославил еще несколько новых мучеников и исповедников ХХ в. и определил совершать празднование Собора новомучеников и исповедников Российских 25 января/7 февраля, если этот день совпадает с воскресным днем, а если не совпадает — то в ближайшее воскресенье после 7 февраля. На последующих Архиерейских Соборах канонизация новомучеников была продолжена. На Юбилейном Архиерейском соборе 2000 г. были прославлены все, как известные, так и не известные нам мученики и исповедники веры минувшего столетия, и поименно включены в этот сонм святых 1097 человек. В настоящее время поименное включение в Собор новомучеников и исповедников Российских совершается решениями Священного Синода нашей Церкви. Сегодня Собор новомучеников и исповедников Российских включает более 1700 святых.

ПРИМЕЧАНИЯ

1 Доклад митрополита Крутицкого и Коломенского Ювеналия на Освященном Поместном Соборе Русской Православной Церкви, посвященном 1000-летию Крещения Руси, на тему «О канонизации святых в Русской Православной Церкви» // Канонизация святых. Свято-Троицкая Сергиева лавра. 6–9 июня 1988. С. 25–26.

2 Ювеналий, митр. Крутицкий и Коломенский. О канонизации святых в Русской Православной Церкви: Доклад на Освященном Поместном Соборе Русской Православной Церкви, посвященном 1000-летию Крещения Руси. Троице-Сергиева лавра, 1988 // Канонизация святых в ХХ веке. М., 1999. С. 49.

3 Федотов А.А. Значение подвига новомучеников и исповедников Церкви Русской для современной церковной жизни // Никитские чтения. Наследие и наследники преподобного Никиты Костромского: материалы конференции, Кострома, 28 сентября 2016 г. Кострома, 2016. С. 219.


5 Там же.

6 Там же.


8 ГАНИКО. Ф. Р-3656. Д. 4156. Т. 2. Л. 375, 376, 415.

9 ГАНИКО. Ф. Р-3656. Оп. 2. Д. 4156. Т. 2. Л. 15.

10 ГАНИКО. Ф. Р-3656. Оп. 2. Д. 4156. Т. 2. Л. 16.

11 Там же. Оп. 2. Д. 4156. Т. 2. Л. 17, 17 об., 18.

12 Там же. Оп. 2. Д. 4156. Т. 2. Л. 27.

13 Письмо родным священника Преображенской церкви села Спас Васильевского с/с Мантуровского района Н.И. Добролюбова из Мантуровского Домзака.

14 ГАНИКО. Ф. 3656. Оп. 2. Д. 4412. Л. 50, 51.

15 Ответ Синодальной комиссии по канонизации святых Его Преосвященству, Преосвященнейшему Ферапонту, епископу Костромскому и Галичскому от 12.10.2016 № 413/10/16.

16 ГАНИКО. Ф. Оп. 2. Д. 2396с. Л. 116.

17 Кураев А., протод. Деканонизация: горькая правда; Цыпин В., прот. В канонах нет даже слова «деканонизация»; Дамаскин (Орловский), игум. Сложности изучения судебно-следственных дел, имеющего целью включение имени пострадавшего священнослужителя или мирянина в Собор новомучеников и исповедников Российских; Лученко К. Уже несвятые святые; Макарий (Маркиш), иером. Критический анализ статьи П.Г. Проценко «Посмертная судьба новых мучеников» (НГ-религии. 16.04.2013 // Церковь, государство и общество в истории России XX в. Материалы IV Международной научной конференции. Иваново, 2004. С. 102.

пятница, 28 апреля 2017 г.

Палач №1 родом из Динабурга

Жанна ЧАЙКИНА
Опубликовано на сайте Грани.LV 28 апреля 2017 года 

Что и говорить – судьба играет человеком. Хотя случается и так, что человек одним выстрелом обрывает чью-то судьбу. Петр Иванович Магго, уроженец Витебской губернии, вполне подходит под оба этих утверждения.

Сначала у него была самая обычная жизнь. Латыш Петр Магго родился в 1879 году вблизи Динабурга, в небедной крестьянской семье. Жили, как и многие в округе, засевали овес да лен. Но потом, когда Петр уже служил в армии, повеяло революцией. Имея за плечами скромнейшее начальное образование и никогда до этого не интересовавшийся политикой, Магго включился в подавление революционных выступлений в Сибири (1905), а с началом Первой мировой добровольцем ушел на фронт. Был произведен в офицеры. Но тут свергли монархию, и он вступил в партию большевиков (1917), посчитав, что только она способна навести в стране порядок. Известны две партийные клички П.И. Магго – Маг и Волшебник. Понятно, что сыграла роль фамилия, но из Петра Ивановича получился маг, ужасающий в своем проявлении, и такой же волшебник.

Отчетные показатели

При поступлении в январе 1918 года на службу в ВЧК на него обратил внимание Дзержинский – председателю ВЧК понравилась готовность Магго лично казнить «врагов революции». Петра зачислили в Свеаборгский отряд ВЧК, потом в 1-ю отдельную роту при ВЧК, это был элитный отряд, охранявший самого Феликса Эдмундовича. Уточним, что отряд использовался и в качестве «персональной» расстрельной команды председателя ВЧК, казнившей без суда тех, на кого указывал Железный Феликс. Такого рода операции имели свое отличие – человека задерживали неизвестные, после чего он бесследно исчезал.

В октябре 1919 года Дзержинский назначает Магго надзирателем Внутренней тюрьмы ВЧК на Лубянке, эту работу Петр Иванович воодушевленно совмещал с расстрелами и пытками и, видимо, делал это так усердно, что через год получил должность начальника тюрьмы. Теперь не надо было «утруждать» себя личным участием в казнях, но ужас в том, что его буквально влекла чужая смерть. При таком роде занятий Петр Иванович оставался совершенно невозмутимым, очень вежливым человеком. Как в миниатюре А. Райкина о соседях: «Зарежет одного-двух, а потом опять тихий, опять скромный…»  Знавшие Магго отмечали, что внешне он скорее напоминал бухгалтера или сельского учителя.

Когда Дзержинский возглавил ВСНХ (Высший совет народного хозяйства), Магго на какое-то время остался не у дел – новое начальство решило заменить его кем-нибудь из своих. Но Петр Иванович не растерялся и попросил назначить его сотрудником для особых поручений в комендатуру ОГПУ (Объединенное государственное политическое управление). Просьбу удовлетворили (1931), и Магго вернулся к любимому делу – приведению в исполнение расстрельных приговоров. На этом поприще он дослужился до капитана Госбезопасности. Ничем не ограниченное право обрывать человеческую жизнь, было для части исполнителей особых поручений предпочтительнее любых чинов и званий. Исследователи обращают внимание на то, что в отличие от других представителей комендатуры ОГПУ Магго не уклонялся от расстрелов женщин. За суточную смену в разные периоды этот «боец невидимого фронта» казнил от 3–5 до 10–15 человек. При этом палач нередко отказывал себе в выходных и праздниках. После «исполнения» в комнате отдыха его ожидали закуски и спиртное. Исследователь Николай Ямской указывает, что по «отчетным показателям» Петр Магго далеко обогнал коллег по цеху, выбившись в палачи №1 сталинской эпохи. «Не знаю, – пишет Ямской, – сколько успокаивающих литров водки и освежающих ведер одеколона извела казна на товарища Магго за более чем 20-летний срок его чекистской службы. Но, согласно сохранившимся в архивах актам с его подписью, Петр Иванович Магго имел на своем личном палаческом счету более 10 000 расстрелянных — в среднем по 1000 убиенных в год».

Екатерина Рожаева добавляет: «После трудового дня водку пили до потери сознания. А одеколоном мылись. До пояса. Это помогало избавиться от запаха пороха и крови».

Обида на Берию

В служебной характеристике Магго значилось: «К работе относится серьезно». Знаток «особистской» темы Борис Сопельняк в своей книге «Смерть в рассрочку» описывает, как однажды, расстреляв десятка два приговоренных, Магго настолько вошел в раж, что принял за своего «клиента» стоящего рядом начальника особого отдела Попова. И заорал: «А ты чего тут стоишь? Раздевайся! Немедленно! Не то пристрелю на месте!» В итоге тот, перепуганный, еле отбился от вошедшего в раж палача.

Карьерная линия лучшего в ОГПУ—НКВД «стрелка» ужасает в своем кровавом росте.  Магго имел два класса сельской школы. Царская армия сменилась для него Красной, потом карательным отрядом ВЧК, где и взошло «черное солнце» этого палача. Магго был востребован и во время Ягоды, и при Ежове. Расстреливал и при Берии. За «самоотверженный труд» был награжден руководством НКВД и ЦК ВКП (б) орденами, грамотами ОГПУ, золотыми часами и знаком «Почетный чекист».

Но пришел 1940 год, и Петр Иванович был уволен, как, впрочем, и другие исполнители приговоров. По приказу Берии чекистов заменили военные. «Служба» в спецкомендатуре перестала быть «профессией», людей меняли каждые несколько месяцев. И как тут Петру Ивановичу не обидеться на Берию?! Магго так сильно переживал, что настрочил жалобу на имя тов. Сталина, но вождь почему-то не ответил…

И без того привыкший прикладываться к рюмке, Магго стал пить еще больше и в конце 1941 года скончался от цирроза печени. Хотя ходили слухи, что он наложил на себя руки в приступе белой горячки.

«Кстати, как закономерность, было замечено, палачей боялись все животные, даже собаки шарахались, а если и смел какой-нибудь пес тявкнуть, то только издалека, – пишет Екатерина Рожаева ("Бутырка"). – На почетную в то время должность палача могли принять только очень надежного товарища. Обязательно коммуниста и по строгой рекомендации парткома. В личных делах эти рекомендации непременно отражались.
Некоторых рекомендовали весьма лаконично, но после этого никакой конкуренции.

Кстати, многие из исполнителей были прекрасными отцами, как говорится в характеристиках: "В быту скромен и хороший семьянин". Более того, родители, жены, дети не знали, чем занимаются их сыновья, мужья и отцы. Да и зачем? Квартиры давали отличные, зарплаты и пайки еще лучше, путевки в санатории и профилактории — в любое время года. Что еще надо? Что же касалось службы в органах НКВД, так это повод для гордости, а не сомнения. И заработанный хлеб они ели с гордостью.

Для сравнения хочется привести мнение, которое высказал во время нашего с ним интервью рядовой 83-летний ветеран (не исполнитель). Человек, прослуживший более 30 лет в Бутырке тюремным смотрителем без единого выговора, не заслужил даже однокомнатной квартиры. Его близкие родственники знали, где работает их кормилец, но ни соседи, ни друзья до сих пор не в курсе! Почему? Стыдно! Но для него это был, возможно, единственный шанс прокормить семью. Увольнение с должности практически всегда было связано с проблемами здоровья».

P. S. После смерти П.И. Магго кремировали, его прах нашел пристанище в старой части престижного Новодевичьего кладбища Москвы, где в нескольких шагах от могил Гоголя, Чехова, Маяковского, боевых генералов, инженеров мирового уровня, деятелей науки и культуры находятся мемориалы «спецконтингента». На голом, без обычно полагающегося портрета мраморном квадрате лаконичная надпись: «Магго Петр Иванович (1879—1941)», – рядом многочисленные соратники по зловещему делу.

Так персональный позор смешивается с общенациональной славой на самом значимом столичном погосте. Нам же остается признать, что Динабург (Даугавпилс) на протяжении своей истории рождал не только тех, кем по праву можно гордиться…  

суббота, 18 февраля 2017 г.

«Вредительство». Как газетное клише стало статьей УК

Анна Козкина
Опубликовано на сайте Медиазона 17 февраля 2017 года

Иллюстрация: Аня Леонова / Медиазона
Парадокс, но статья «вредительство» появилась в Уголовном кодексе РСФСР только в 1960 году. Чтобы выносить приговоры «вредителям» во времена Большого террора, советским судам хватало различных составов 58-й статьи — и передовиц «Правды», разъяснявших разницу между «общими недостатками работы» и контрреволюционным преступлением.

Слово «вредитель», которое в СССР служило обиходным синонимом «врага народа», вошло в обличительный лексикон власти в конце 1920-х годов. Как пишет историк и антрополог Галина Орлова, еще в первой половине десятилетия оно обозначало исключительно насекомых или животных, наносящих урон сельскому хозяйству.

В начале 1925 года газета «Правда» во время кампании против частных собственников публикует очерк «Вредители»: «Много на селе вредителей, есть полевые, садовые, огородные, амбарные, но самые вредные и отвратительные — это вредители советской сельской общественности. Их можно встретить всюду: в кооперации, в рике (районном исполнительном комитете — МЗ), на базаре, на мельнице, на сходе. Всюду они — "свои люди" — мило улыбаются властям, говорят о своей любви и преданности советской власти и тут же крадут и разрушают советское имущество».

Описывали журналисты и «другую породу вредителей»: «Сидят они в риковских канцеляриях и точат... точат... в результате видим целое имущество расхищенным, видим бесхозяйственность и волокиту».
С этого момента неологизм все чаще мелькает в газетных заметках, но «вредительство» еще не расценивается как «угроза политическому строю» — пока это скорее проступок, злоупотребление.

В 1926 году в «Правде» появляется рубрика «Вредители кооперации». А 8 февраля 1928 года газета печатает статью «Мелкие вредители» — о нецелесообразном отпуске сельским кооперативом дефицитного сукна. Автор заметки рассуждает о том, как трудно отличить банальную бесхозяйственность от преступления, которое «порождается психологией работников, общими недостатками работы». Так постепенно «вредительство» становится криминальным — теперь это понятие подразумевает уже не случайную ошибку, а преступление.

Широкое распространение термины «вредители» и «вредительство» получают после Шахтинского дела. Корреспондент «Правды» Давид Заславский в первые дни судебного процесса, который начался 18 мая 1928 года, писал об обвиняемых инженерах треста «Донуголь» так: «Вредитель — это новое слово в советском словаре. Раньше такого слова не было. Вернее, этот термин применялся только к насекомым, птицам, портящим посевы. <...> Среди людей до сей поры такой профессии не было. Те люди, что причиняли вред, не были непременно вредителями. <…> Никогда не было такого вот упорного изо дня в день подтачивания, выедания, порчи орудий производства и хозяйственной организации… Сколько угодно было небрежения, лени, наплевательского отношения, но не вредительства».

Филолог Петр Червинский в своей книге «Негативно оценочные лексемы языка советской действительности» пишет, что Шахтинское дело возвело «вредительство» в ранг «официального советского юридического термина». Как замечает ученый, борьба с «вредителями» служила «средством создания и поддержки постоянного напряжения и неуверенности каждого, делая из него <...> послушный объект манипулирования». Дела против «вредителей» помогали властям объяснять «постоянные и слишком наглядные срывы, кризисы и неудачи» в экономике и, натравливая друг на друга рабочих и специалистов, не допускать появления независимых объединений на производстве.

Долгий путь в УК

Парадокс, но при Сталине в Уголовном кодексе РСФСР не было статьи о «вредительстве» — она появится в УК лишь в оттепельном 1960-м. А в годы Большого террора дела против «вредителей» возбуждались по принятой в 1926 году статье 58.7 — «противодействие нормальной деятельности госучреждений и предприятий или соответствующее использование их для разрушения и подрыва государственной промышленности, торговли и транспорта в контрреволюционных целях». Она была включена в главу «Контрреволюционные преступления» и предполагала расстрел и конфискацию всего имущества, а при смягчающих обстоятельствах — лишение свободы на срок не меньше пяти лет.

Вторая часть статьи 58.7 — саботаж, или сознательное неисполнение служебных обязанностей, заведомо небрежное их исполнение или осложнение излишней канцелярской волокитой; эти преступления наказывались лишением свободы на срок от шести месяцев.

После внесения поправок в июне 1927-го статья 58.7 стала почти идентичной по формулировке будущей статье «Вредительство» из УК 1960 года — «подрыв государственной промышленности, транспорта, торговли, денежного обращения или кредитной системы, совершенный в контрреволюционных целях путем использования госучреждений и предприятий или противодействия их нормальной деятельности, в интересах бывших собственников или заинтересованных капиталистических организаций». Единственное существенное отличие — в статье 1960 года собственники и капиталисты уже не упоминались.
Среди других вариантов наказания статья 58.7 в редакции 1927 года предусматривала «объявление врагом трудящихся» и лишение гражданства с «изгнанием из пределов Союза ССР навсегда».

Кроме того, саботаж тогда же вывели в отдельную статью 58.14 УК, которая предполагала не меньше года лишения свободы с конфискацией имущества, а при «особо отягчающих обстоятельствах» — расстрел.
При этом сам термин «вредительство» впервые появился в УК лишь 11 лет спустя: в 1938-м, когда ВЦИК своим постановлением отредактировал статью 28, устанавливавшую возможные сроки лишения свободы. Нижнюю планку тогда повысили до года; верхнюю оставили прежней — десять лет. Однако «по делам о шпионаже, вредительстве и диверсионных актах (ст. ст. 58.1а, 58.6, 58.7 и 58.9 настоящего Кодекса)» поправка позволила назначать более длительные сроки: максимальный — 25 лет.

Однако самостоятельным составом «вредительство» стало только в Уголовном кодексе РСФСР от 1960 года — его описывала статья 69 из раздела «Особо опасные государственные преступления». Формулировка, как и было сказано, почти дословно повторяла статью 58.7 из предыдущего УК. Возможное наказание — лишение свободы на срок от восьми до 15 лет с конфискацией имущества или от двух до пяти лет ссылки.

Статья «вредительство» в Уголовном кодексе РСФСР пережила Советский Союз и действовала вплоть до 1996 года, когда в силу вступил уже российский УК.

«Вредители» в суде: Шахтинское дело и другие процессы

Первое громкое дело «вредителей» — Шахтинский процесс. 10 марта 1928 года в газете «Правда» вышло сообщение прокурора Верховного суда СССР: «На Северном Кавказе, в Шахтинском районе Донбасса, органами ОГПУ при полном содействии рабочих раскрыта контрреволюционная организация, поставившая себе целью дезорганизацию и разрушение каменноугольной промышленности этого района <…> Тщательный анализ многочисленных дезорганизующих промышленность явлений (пожары, взрывы, порча машин, завалы шахт) привел к обнаружению контрреволюционных преступников».

Утверждалось, что «руководящий центр» группы составили бывшие собственники и акционеры каменноугольных предприятий Донбасса, находящиеся за границей и связанные с агентами «германских промышленных фирм и польской контрразведкой».

В подпольной организации якобы состояли инженеры, техники и служащие, «многие из них были раньше агентами белой контрразведки». Следователи настаивали, что «ненужные затраты капитала», снижение качества продукции, затопления и взрывы на шахтах были результатом саботажа. «Закупалось за границей ненужное оборудование, иногда устарелые машины, иногда, наоборот, самые новейшие, применение которых заводами было невозможно по техническим условиям южноугольного района», — отмечал прокурор. Главной же задачей заговорщиков был «срыв всей промышленности» и ухудшение обороноспособности СССР.

Фигурантам дела предъявили обвинения по статьям 58.7 и 58.11 УК (организационная деятельность по подготовке государственных преступлений). В сообщении говорилось, что обвиняемые уже арестованы. При этом первые аресты прошли еще в июне 1927 года — через месяц после того, как в Шахтах начались волнения горняков.

Согласно документам из архива президента России, заместитель председателя ОГПУ Генрих Ягода доложил Сталину о раскрытии контрреволюционной организации в Шахтах 2 марта 1928 года.
Перед группой следователей, которые вели дело, поставили задачу любыми средствами добиться чистосердечных признаний и придать процессу «общегосударственный характер», пишут авторы сборника «Репрессированные геологи». Обвиняемых на трое суток и больше лишали сна, запугивали, обещая неприятности их родным; на допросах арестантам зачитывали текст будущих показаний, который им предстояло повторить в суде. В итоге некоторые из фигурантов дела признались в умышленном вредительстве, получении денег от зарубежных сообщников и рассказали о планах по переброске оружия из-за границы.

Судебные слушания начались 18 мая 1928 года. Верховный суд СССР под председательством ректора МГУ Андрея Вышинского рассматривал дело в Колонном зале Дома Союзов. Процесс был открытым и длился 41 день. На улицах шли демонстрации, участники которых требовали максимально сурового наказания для «вредителей».

Гособвинителями выступали Николай Крыленко и Григорий Рогинский; кроме того, в процессе участвовали 42 обвинителя от общественных организаций. Обвиняемыми по делу проходили 53 человека, их защищали 15 адвокатов. Большинство обвиняемых, 35 человек, были горными инженерами с дореволюционным образованием.
23 подсудимых отрицали вину, десять человек признали ее частично, остальные — признали полностью.

Суд приговорил 11 обвиняемых к расстрелу; шестерым высшую меру заменили лишением свободы на 10 лет. Четверо (двое из них — германские поданные) были освобождены, еще четверо получили условные сроки. Остальных приговорили к срокам от одного до 10 лет.

«Нельзя считать случайностью так называемое шахтинское дело. "Шахтинцы" сидят теперь во всех отраслях нашей промышленности, — говорил Сталин на пленуме ЦК в апреле 1929 года. — Многие из них выловлены, но далеко еще не все выловлены. <…> Буржуазное вредительство есть несомненный показатель того, что капиталистические элементы далеко еще не сложили оружия, что они накопляют силы для новых выступлений против Советской власти».

В конце 2000 года Генпрокуратура России реабилитировала всех осужденных по Шахтинскому делу: ведомство заключило, что аварии и затопления на шахтах были следствием послереволюционного упадка промышленности Донбасса.

Тем не менее, именно Шахтинский процесс сформировал стандарты уголовного преследования «вредителей». С 25 ноября по 7 декабря 1930 года в Москве слушалось дело Промпартии. Обвинителем по нему также выступал Крыленко, председательствовал — Вышинский. На скамье подсудимых на этот раз оказались восемь человек, в основном, ученые и технические специалисты — директор Теплотехнического института Леонид Рамзин, зампред производственного сектора Госплана Иван Калинников, инженер Всесоюзного текстильного синдиката Ксенофонт Синтин. В этот раз вину признали все фигуранты дела. По версии следствия, они пытались спровоцировать экономический кризис, который стал бы прелюдией к иностранному военному вторжению, а также в шпионаже и диверсионной работе по заданию Генштаба Франции.
Пятерых подсудимых тогда приговорили к расстрелу, но затем это наказание заменили сроками до 10 лет. Остальные фигуранты дела Промпартии получили по восемь лет лагерей.

В 1931-32 годах на советских электростанциях участились аварии — из строя выходили котлы, моторы, турбины и генераторы. Это стало поводом для еще одного дела «вредителей». Эксперты, привлеченные обвинением, утверждали, что поломки оборудования были результатом «преступной небрежности или прямого вредительства». 17 фигурантов дела — начальников нескольких электростанций, их подчиненных и сотрудников английской фирмы «Метрополитен-Виккерс», инженеры которой обслуживали станции — обвинили по четырем статьям, в том числе по 58.7 УК. Помимо вредительства им инкриминировали сбор секретных сведений военно-государственного значения и передачу их британцам. ВС приговорил троих подсудимых к 10 годам лагерей с конфискацией всего имущества. Двух британцев осудили на три и два года лишения свободы, еще трое отделались выдворением из СССР, один был оправдан. Остальные обвиняемые получили сроки от полутора до восьми лет лагерей; лишь один — гражданин СССР — был оправдан.

В марте 1930 года кампания против «вредителей» коснулась нефтяников — «Нефтяной бюллетень» вышел со статьей о невыполнении плана «Азнефтью» и вредительстве на предприятии. Вскоре были арестованы инженеры, руководившие нефтяной промышленностью Баку. Аресты продолжились и в 1931 году; в 1937-м как вредителей арестовали нескольких высокопоставленных чиновников — например, начальника Главного управления нефтяной промышленности Михаила Баринова.

В 1954 году по «вредительской» статье 58.7 осудили следователя Михаила Рюмина, который вел одиозное «дело врачей». Верховный суд признал его виновным в фальсификации материалов, «на основании которых были созданы провокационные дела и произведены необоснованные аресты ряда советских граждан, в том числе видных деятелей медицины».

«Как показали в суде свидетели, Рюмин, применяя запрещенные советским законом приемы следствия, принуждал арестованных оговаривать себя и других лиц в совершении тягчайших государственных преступлений — измене Родине, вредительстве, шпионаже», — писала «Правда» в июле 1954 года. Ввиду «особой опасности вредительской деятельности» Рюмина приговорили к расстрелу.

От «вредительства» к «шарашкам»

Осужденными по «вредительским» статьям чаще всего становились профессора и инженеры. В 1931 году коллегия ОГПУ по статье 58.7 и 58.11 УК (организация вредительства) осудила 50-летнего профессора Сельхозинститута Михаила Архангельского на пять лет лагерей; лишение свободы затем заменили высылкой в Сибирь.

В 1933 году по тем же статьям к расстрелу приговорили 50-летнего селекционера Зональной опытной станции зернового хозяйства, профессора Виктора Берга из Омска. Год и четыре месяца лагерей по статье 58.7 УК получил в 1930 году инженер Народного комиссариата путей сообщения Евгений Блиняк. Через два года в Казахстан сослали профессора Казанского государственного ветеринарного института Михаила Крылова, осужденного по статьям 58.7 и 58.11 УК. Все они позже были реабилитированы.

В 1989 году возглавляемая Александром Яковлевым Комиссия по реабилитации установила, что только за 1929-30 годы как «вредителей» в СССР осудили более 600 ученых и инженеров. Как отмечает «Мемориал», борьба с «вредительством» в первую очередь касалась высококвалифицированных специалистов — поэтому она стала главным источником кадров для «шарашек», где осужденные продолжали работать по специальности.

суббота, 3 декабря 2016 г.

Свой последний приказ "основатель Магадана" Эдуард Берзин подписал 79 лет назад

Опубликовано на сайте MagadanMedia 3 декабря 2016 года

Через несколько недель его арестовали, а спустя восемь месяцев расстреляли


Первый директор "Дальстроя" Эдуард Берзин за день до своего отпуска, 3 декабря 1937 года, подписал приказ № 391 о назначении Карпа Павлова своим заместителем. На следующий день "основатель Магадана" отправился "на материк", чтобы провести свой заслуженный отдых и решить часть накопившихся дел. Буквально через 15 дней, 19 декабря (по некоторым данным 8 февраля 1938 года), недалеко от Москвы его арестовывают, как организатора и руководителя "Колымской антисоветской, шпионской, повстанческо-террористической, вредительской организации", сообщает ИА MagadanMedia.

Первый директор Дальстроя Эдуард Берзин за своим
рабочим столом.
Фото: Из архивов магаданцев
Последние дни Эдуарда Берзина

В Магадане по традиции каждый пароход встречали и провожали торжественно, 3 декабря для всех отъезжающих в отпуск был прощальный ужин, а на следующий день у борта "Феликса Дзержинского" гремел оркестр и произносились речи. Но когда Эдуард Петрович подошел к трапу, часовой потребовал документы.

Берзин спокойно достал бумаги и поблагодарил часового за хорошее несение службы. Возглас вохровца неприятно задел провожающих. Многим показалось тогда, что провожают они своего директора не в отпуск, а насовсем.

Писатель Михаил Белов в отрывках романа "Из моего времени" рассказывал:

В Москве поезд приехали встречать жена Берзина с сыном и дочерью. Состав медленно подошел к перрону. Открылась дверь вагона, спрыгнула на перрон проводница, а мужа не видно было. Из вагона вышел шофер Берзина Ян Круминь, жена бросилась к нему, он ответил по-латышски, что Эдуард Петрович задержан в Александрове. В это время в квартире Берзина шел обыск.

"Двое людей тщательно делали свое привычное дело. Эти люди собирали в чемодан альбом фотографий, фотоаппарат, фотографии времен гражданской войны. Исчезла и шашка с орденом Красного Знамени на эфесе — награда за разоблачение заговора Локкарта в 1918 году.

Эдуард Берзин со своей женой Эльзой.
Фото: Из архивов магаданцев
Поезд прибыл на станцию Александров. До Москвы оставалось еще 100 км. Но как только поезд остановился, в вагон вошли люди в форме НКВД. Берзину предъявили ордер на арест, подписанный наркомом Николаем Ежовым, потребовали снять орден Ленина, которым директор Дальстроя был награжден в 1935 году за освоение Колымы. Эдуард Петрович всегда носил награду на своей гимнастерке рядом со значком "Почетный чекист". Людям, пришедшим его арестовать, он спокойно сказал: "Лучше это сделайте вы сами".

И с него сорвали орден и значок. Арестованного доставили в Лефортовскую тюрьму. Берзина допрашивали работники наркомата. Ни одно обвинение не было доказано, а относились они к нему как к предателю, врагу народа. Семь с лишним месяцев физических страданий и душевных мучений…"

Лишить воинского звания и подвергнуть высшей мере наказания – расстрелу с конфискацией имущества. Приговор окончательный и в силу постановления ЦИК СССР от 1 декабря 1934 года подлежит немедленному исполнению.

Весной 38-го Эдуарда Берзина исключают из партии, а 1 августа за измену Родине, подрыв государственной промышленности, совершение террористических актов и организационную деятельность, направленную на свержение существующего строя, Военной коллегией Верховного суда СССР его приговаривают к высшей мере уголовного наказания. Через 20 минут его расстреляли. Труп куда-то утащили. Приговор исполнил Начальник 12-го отделения 1-го спецотдела НКВД СССР, лейтенант госбезопасности Шевелев. Позже выяснилось, что тело Берзина после расстрела было вывезено на окраину Москвы — на спецобъект "Коммунарка", где вместе с другими трупами расстрелянных сотрудниками НКВД сброшено в общую яму. Его останки в настоящее время находятся там.

В следственном деле № 16283 с пометкой "хранить вечно" зафиксированы последние слова Берзина перед казнью:

Партия и правительство поручили Дальстрою освоение Колымы. Дальстроевцы не жалели сил и здоровья, чтобы выполнить задание. Не обошлось, конечно, без ошибок и недостатков, но за это дают выговор по службе, а не расстрел.
Дом Эдуарда Берзина в Магадане.
Тогда улица Берзина, ныне – часть проспекта Карла Маркса.
Фото: Из архива Александра Глущенко
Магаданский историк Давид Райзман писал о том, как было сфабриковано "дело Берзина" и Колымской антисоветской повстанческой организации: "По поручению органов НКВД некто Семенов, бывший профессор обществоведения из Ростова-на-Дону, осужденный за троцкизм, стал автором этого "дела", в котором он обосновывает обвинения Берзина в том, что с его ведома пароходами отправляли золото для финансирования контрреволюционной деятельности, создания повстанческой армии с целью отторжения Северо-Востока России в пользу Японии".

После ареста Берзина магаданские партийцы
в срочном порядке собрали общественность
и переименовали улицу Берзина в улицу Сталина.
Фото: Из архива Александра Глущенко
Берзинский пряник для заключенных

Гуманное отношение Эдуарда Берзина к заключенным тоже было расценено как вредительский шаг. Одно из предъявленных обвинений гласило: "Нарушение минимальных основ лагерного режима, установление одинаковой платы з/к и вольнонаемным и целый ряд вопиющих нарушений привели к разложению лагеря и срыву трудовых навыков и норм".

Известный писатель Варлам Шаламов не раз упоминал в своих произведениях директора "Дальстроя": "Первый колымский начальник с правами высшей партийной, советской и профсоюзной власти в крае, зачинатель Колымы, расстрелянный в 1938 году и в 1956 году реабилитированный, бывший секретарь Дзержинского, бывший командир дивизии латышских стрелков, разоблачивший знаменитый заговор Локкарта, – Эдуард Петрович Берзин пытался, и весьма успешно, разрешить проблему колонизации сурового края и одновременно проблемы "перековки" и изоляции. Зачеты, позволявшие вернуться через два-три года десятилетникам. Отличное питание, одежда, рабочий день зимой 4–6 часов, летом – 10 часов, колоссальные заработки для заключенных, позволяющие им помогать семьям и возвращаться после срока на материк обеспеченными людьми".

"Заключенные стали первыми героями легендарной в истории Колымы зимней тракторной переброски грузов через перевалы в 1934 году при морозе свыше 55 градусов. Оказалось, обиженный горемыка-мужик тоже способен на подвиг. Директор Дальстроя моментально выписывал им освобождение за этот подвиг, несмотря на то, сколько им оставалось еще сидеть.

То же самое – мгновенное освобождение – распространялось на заключенных, выполнявших в сезон норму на 200%. Система Берзина была гуманной, системой "пряника без кнута".

Вольнонаемные на Колыме закреплялись с большим трудом, не выдержав тяжелых условий, уезжали. Способен работать был только зек. Берзин понимал это и старался, как мог, поощрять "колымармейцев" (как он их называл). По зарплате они приравнивались к вольнонаемным, и получали по 800–1500 рублей, отправляя большую часть денег на материк (средняя зарплата в стране была 250–300 рублей). Система зачетов, когда можно было значительно скостить свой срок, сохранялась, и это было мощнейшим стимулом. При этом рабочий день летом был 10 часов в день, в декабре –6 часов, в январе-феврале – 4 часа", – вспоминал Варлам Шаламов.

"Я обеспечил вам нормальную жизнь, вы должны обеспечить мне план"

В 1929 году Эдуард Берзин оказался на хозяйственной должности. Возглавил строительство целлюлозно-бумажного комбината на Северном Урале. Именно там, на Вишере, им был впервые использован хозрасчет в работе с заключенными, опыт которого позже успешно применялся и на Колыме.

В Вишерлаге Берзин выстроил отличную инфраструктуру, которой тогда не могли похвастаться даже города на воле. Варлам Шаламов вспоминал:

"Принимать новый лагерь летом 1930 года прибыл из ОГПУ Берман. Лагерная зона, новенькая, "с иголочки", блестела. Каждая проволока колючая на солнце блестела, сияла, слепила глаза. 40 бараков — соловецкий стандарт 20-х годов, по 250 мест в каждом на сплошных нарах в два этажа. Баня с асфальтовым полом на 600 шаек с горячей и холодной водой. Клуб с кинобудкой и большой сценой. Превосходная новенькая дезкамера. Конюшня на 300 лошадей".

Легендарный пароход "Сахалин".
Фото: Из архивов магаданцев
С 1930 года концлагеря превратились в тресты. ГПУ заказало и получило для зеков валенки, ботинки, сапоги, бушлаты, фуфайки, ватные брюки, гимнастерки, шапки, рукавицы и даже накомарники.

Такая "перестройка" лагерной системы ОГПУ не замедлила сказаться на результатах строительства. Химкомбинат на Вишере трудом зеков был сдан за полтора года вместо двух. "Я обеспечил вам нормальную жизнь, вы должны обеспечить мне план", — говорил заключенным Берзин. Подсчеты экономистов показали, что производительность труда заключенных была на 70% выше, чем у вольных. В бригадах зеков в два раза было меньше производственного травматизма и аварийных ситуаций.

"Система Берзина" доказала свою эффективность, и Сталин распространил ее на все лагеря, которые были созданы при больших стройках.

В ноябре 1931 года был организован государственный трест "Дальстрой", руководство которого прибыло в Нагаево в марте 1932 года на пароходе "Сахалин" вместе с вольнонаемными и заключенными специалистами с Вишеры.
Эдуард Берзин на борту парохода "Сахалин"
со стрелками военизированной охраны следует
к новому месту службы – на Колыму.
Фото: Из архивов магаданцев
Страна остро нуждалась в валюте на индустриализацию — золоте, которого много было на Дальнем Севере. Сталин здраво рассудил, что только "система Берзина" способна в экстремальных условиях Колымы дать быстрый результат. С 1933 по 1937 год численность зеков там выросла с 27 тысяч до 80 тысяч.

На плечи Эдуарда Берзина легла колоссальная нагрузка: освоение Колымы начиналось с нуля, создавались прииски, прокладывалась Колымская трасса, строились горняцкие поселки и город Магадан. Все это время он не имел заместителя. Производство росло, расширялось, и директор "Дальстроя" почти не знал выходных.

Стройку в поселке Нагаево Эдуард Берзин
контролировал лично.
Фото: Из архивов магаданцев
На своей машине даже в 50-градусные морозы выезжал на горные предприятия. Не раз случалось, что отказывала спина, и Эдуарда Петровича приносили домой врачи на носилках. Местные врачи лечили как могли, и он никогда не долечивался – лишь бы быстрее подняться да работать. Дальстрой из года в год удваивал золотодобычу. В 1937 году золотодобытчики Колымы тоже дали два годовых плана (было добыто 51,4 тонны золота — на 80 тысяч заключенных). С трудовой победой дальстроевцев поздравил Сталин.

"Ровно 5 лет, 10 месяцев и 15 дней было у Эдуарда Петровича на то, чтобы заложить город, построить первые причалы морского порта, промышленные предприятия, электростанцию, — пишет ягоднинский исследователь истории Иван Паникаров в книге "Колымский ГУЛАГ в 30-е годы". — При нем открылись первая школа и школы-интернаты для детей местного населения, библиотека, появились киноустановки в двух добротных клубах из рубленого леса для показа немых, а потом и звуковых фильмов. Уже в год его приезда в системе Управления Северо-Восточных исправительно-трудовых лагерей (УСВИТЛа) был создан небольшой театральный коллектив, с которого началась история Магаданского государственного музыкально-драматического театра. В центре будущего Магадана, по указанию Эдуарда Петровича, оставили нетронутым огромный таежный массив, чтобы превратить его в городской парк культуры и отдыха. Глядя сегодня на фотографии 30-х годов, с удивлением узнаешь в старых просеках парка современные асфальтовые дорожки, остатки строений тех лет и испытываешь чувство огромной благодарности к людям, которые еще в те страшные годы думали о нас… А через два года после приезда первого директора Дальстроя Колыма стала ведущим валютным цехом страны!"

Давид Райзман писал:

Берзин был сыном советской эпохи. Он верно служил партии большевиков и советской власти. И в беззакониях, творящихся в стране, в том числе на Колыме, также замешан, как и руководители ВКПб и СССР. В этом его личная трагедия. Все же, объективно оценивая заслуги Эдуарда Берзина в освоении некогда пустынной окраины, в превращении ее в промышленный район России, надо хранить о нем память.

Дом Эдуарда Берзина.
Фото: Из архива Александра Глущенко
Лишь в 1956 году Эдуарда Берзина реабилитировали. В 1961 году прииск Верхний Ат-Урях на Колыме переименовали в прииск имени Берзина. В Магадане его именем назвали улицу на 31-м квартале, в 1988 году там же на здании школы № 15 появилась мемориальная доска в честь первого директора Дальстроя. И как дань уважения одному из руководителей строительства будущего города Магадана перед зданием мэрии города в 1989 году был установлен бюст Эдуарду Берзину.