суббота, 7 ноября 2015 г.

Василий Ханевич: «Колпашевский яр – символ нашего забвения»

Дарья Рощеня
Опубликовано на сайте "Православие и Мир" 06 ноября 2015 года

3 ноября журналист Сергей Пархоменко провел социологическое исследование на своей странице в Фейсбуке. Он задался вопросом: а знают ли его читатели,  что такое «Колпашевский яр»? Размещенная Пархоменко история оказалась резонансной. Автор упрекнул своих читателей, и прежде всего жителей Томского края,  в незнании собственной истории, в безразличии к памяти предков и забвении жертв политических репрессий. Впрочем, Сергей Пархоменко сказал, что и сам мало знаком с трагедией Колпашевского яра.


В 300 километрах от Томска, вниз по течению Оби, находится город Колпашево. Небольшое поселение стало городом и административным центром Нарымского края только в 1937 году. Депрессивный, как о нем говорят, с населением в 20 тысяч человек, городок уже через 50 лет скорее всего исчезнет. Он стоит на изгибе реки Обь. Река год за годом подмывает высокий берег, изменяет географию береговой линии и потихоньку смывает поселение. Именно это природное явление стало причиной событий 1979 года.

В мае того года берег Оби в черте Колпашево размыло сильным половодьем. Река в буквальном смысле открыла огромное захоронение: сотни мумифицированных самой природой тел.

Город функционировал как ссыльная тюрьма ещё в досоветский период. В 1937 году здесь разместилась тюрьма НКВД по Нарымского округу. Из архивных данных известно, что в период Большого террора (1937-38 гг.) на специально отведенном участке во дворе тюрьмы вырыли ямы с ведущими к ним помостами. Здесь приводили в исполнение смертные приговоры и хоронили расстрелянных.

В фильме «Дважды казненные Советского Союза» А. Корзюк рассказывает, что  после того как захоронения открылись, КГБ и МВД провели в Колпашево «санитарную операцию». Закрыть зияющий могильник не было возможности. И сверху, из Москвы, был отдан приказ завершить то, что не доделала река. Винтами буксирного теплохода, под который попадали и тела, буквально «рубился», размывался берег. Были организованы специальные бригады на земле и на воде. Одни — перезахоронивали тела без мест обозначения, другие — вылавливали уплывающие трупы на реке и с помощью грузов их топили.

О событиях 1979 года в Колпашево, в интервью «Правмиру» рассказал Василий Ханевич, заведующий отделом Томского мемориального музея истории политических репрессий «Следственная тюрьма НКВД» (филиал Томского областного краеведческого музея), председатель томского общества «Мемориал» и член Правления Международного «Мемориала».

суббота, 31 октября 2015 г.

Память живет

Виктор Резунков
Опубликовано на сайте Радио Свобода 30 октября 2015 гола

Причины репрессий в СССР – в жестокости и бесчеловечности советского режима, – так думает Анатолий Разумов, создатель книги памяти "Ленинградский мартиролог"


30 октября в России – День памяти жертв политических репрессий. В этот день мы беседуем с Анатолием Разумовым, известным петербургским историком, руководителем центра "Возвращенные имена" Российской национальной библиотеки. Анатолий Разумов является создателем и редактором книги памяти "Ленинградский мартиролог".

Только что вышли в свет 12-й и 13-й тома этого бесконечного списка репрессированных в годы "большого террора". В 12 томах "Ленинградского мартиролога" помянуты имена более пятидесяти одной тысячи человек.

– Анатолий, что для вас значит День памяти жертв политических репрессий?

– Это день, к которому я и мои коллеги готовимся весь год. Это ведь один из официальных дней памяти в России. По моему представлению, в России в целом не хватает как памяти, так и дней памяти. Я очень рад, что есть День памяти жертв политических репрессий.

​​У нас уже очень давно существует традиция чтения имен, поминовения. Она началась 21 октября 1989 года на Левашовском мемориальном кладбище, самом большом расстрельном могильнике Советского Союза. А в последние годы мы уже читаем имена и в городе, во дворике Фонтанного дома – музея Анны Ахматовой, на Троицкой площади. Читали имена и в Музее политической истории. И сейчас мы готовимся к этому событию. От Троицкой площади всегда отправляются автобусы на Левашовское мемориальное кладбище. Я отвечаю за церемонию на Троицкой площади, и с 12.00 до 20.00 мы читаем имена.

​​В этот день всегда происходит много встреч. Я каждый раз радуюсь, что многие доживают и так хранят память! Кто-то приносит фотографии, кто-то – записанные воспоминания. Дети репрессированных, внуки, правнуки, знакомые… Только что состоялась презентация 12-го и 13-го томов "Ленинградского мартиролога", и на нее пришла Галина Ивановна Лопатина. Я несколько лет не мог ей дозвониться. Жива, и слава богу! У нее ведь отец был расстрелян. А для "Ленинградского мартиролога" она написала о семье знакомых – Сыромятниковых, где был расстрелян муж, а жена находилась в лагерях, и уже потом подружились дети этих семей. Она хранит эту память и пришла на презентацию. Как я радуюсь всему этому! Память хранится…

– Сейчас многие историки жалуются на то, что архивы НКВД-КГБ вновь стали недоступны. Как вы получаете информацию для книги памяти "Ленинградский мартиролог"?


​​– Книга задумывалась мною и начала складываться во время "второй оттепели" – примерно с 1987 года. Ранее этот проект был нереален, об этом никто и не думал. Мало того, сейчас как-то подзабылось, а ведь книги памяти об Отечественной войне сложились тоже примерно в это время, стали выходить, начиная с 1985 года, через сорок лет после победы. Тогда стало возможным задумать и издать книги памяти с именами погибших и пропавших без вести, начал складываться этот жанр. И сразу же, как только стало возможным, буквально через 3-5 лет уже началась массовая реабилитация "второй оттепели". И прямо по ходу этого складывающегося жанра возник жанр памяти жертв политических репрессий.

​​Мы, такие энтузиасты, как я, горели одной мыслью: "Поскорее – в книги!". Имена стало возможно публиковать. Появилась колонка в газете "Вечерний Ленинград". Я собирал эти колонки, и они у меня до сих пор хранятся, разрезанные по карточкам. Я переопубликовывал тогда эти имена по местам рождения людей и получал письма, фотографии. Вот тогда-то, когда появились первые колонки с именами расстрелянных, я и задумал эту книгу. То есть эта часть, семейная-архивная, пришла ко мне раньше, чем следующая часть, государственная-архивная, потому что невозможно было добраться до уголовных дел. А первые дела я посмотрел осенью 1991 года. Стало возможно получать официальные справки в расширенном виде, по сравнению с тем, что публиковал "Вечерний Ленинград". Задача была – обязательно давать в книге адреса в последний год проживания человека перед арестом, сообщать о том, какой государственный орган его судил и приговорил, дату расстрела. Этого не было в списках, передававшихся в Ленгорисполком.

​​В то время существовала, как вам известно, такая устная формулировка "десять лет без права переписки". Ее ведь никому никто не выдавал на бумажке. Но обратите внимание, как работала машина по всему огромному Советскому Союзу, колоссальнейшей стране! Существовала одна, единая формула: "десять лет без права переписки". Она, безусловно, где-то фигурировала в документах. Наверное, была инструкция о том, как это сообщать.

– Она до сих пор засекречена?

– У нас неизвестна, до сих пор не найдена инструкция о порядке расстрела! И нет типового образца эрзац-дела, которое рассылалось из Москвы вместе с приказом о проведении карательной операции в годы "большого террора". В одном документе есть упоминание о том, что вместе с приказом рассылается образец дела и образец шифротелеграммы – его мы опубликовали. Требовалось каждые пять дней рапортовать в Москву о проведении операции.

И, кстати, образец протокола "тройки"… Но с этим было проще, этот образец мы все видели и знаем, такие образцы сохранились по всем регионам страны. Каждые пять дней надо было посылать в Москву сводку: сколько арестовано, сколько осуждено по первой категории, сколько выслано и т.д. Каждые пять дней! Представляете машинообразность этой операции?

​​А вот образец дела до сих пор не найден. Я думаю, он сохранился, когда-нибудь мы его увидим. В принципе, мы и без него понимаем, что все эти дела – примерно одинаковые. Там задавались примерно одни и те же вопросы, и были одни и те же ответы: "Сознавайтесь, что вы – такой-то!" – "Нет, я отрицаю!" – "Ну, что же, мы вернемся к этому вопросу в следующий раз". "А теперь, под грузом улик, вы сознаетесь?" – "Да, теперь я вынужден признаться…" Вы понимаете, что это все – по шаблону, не имевшему никакого отношения к действительности, к производившемуся допросу? Никого не волновала фиксация начала допроса, его окончания, вызова из камеры, сохранения этих данных. Был ускоренный и упрощенный порядок следствия. Он прямо диктовался вместе с приказом. Поэтому без надзора прокуратуры, без суда и следствия, без объявления приговора стало возможным арестовать, приговорить, закопать и врать родственникам.

​​А в последние годы я изучал документы "недорасстрелянных". Эта группа возникла в конце 1938 года, когда закончилась операция по расстрелам, у них были расстрельные приговоры, а расстреливать их было нельзя. Часть из них умерли в тюрьме еще раньше, до так называемого "приговора", часть отправили в лагеря, где они погибли, а в делах тех, кто выжил, иногда встречается формулировка "десять лет без права переписки", зафиксированная тогда, осенью 1938 года. Значит, она существовала не только устно для родственников жертв, она существовала, может быть, и для объявления приговоренным к расстрелу.

В такой огромной стране никто не догадывался, что значит формулировка "десять лет без права переписки" (что это – расстрел)

​​Другое поразительное явление заключается в том, что в такой огромной стране никто не понял, никто не догадывался, что значит эта формулировка (что это – расстрел). И верили действительным документам, просили разрешить передачи, посылки, письма. А им отвечали: "Нельзя!" Но люди продолжали верить. Они пришли даже через десять лет, когда началась реабилитация, и стали спрашивать о том, где же все осужденные "на десять лет без права переписки".

– Помните, когда на заре перестройки обсуждался закон о люстрации, говорили, что архивы НКВД-КГБ ни в коем случае нельзя открывать, потому что все увидят, как много людей стучали друг на друга и общество может испытать колоссальный шок. Вы согласны с этим?


– Некоторые даже додумались до того, что доносительство – основа тех репрессий. Я просто смотрю на все это иначе. Если мы ведем речь о секретных сотрудниках, то это одно. Секретные сотрудники, агентурная работа – все это входит в агентурные разработки дел, а такого рода документы засекречены, у меня к ним доступа нет. У нас эта часть архивов осталась закрытой, поэтому я не могу себе поставить задачу понять, что там. Наверное, надо было это сделать на каком-то этапе, и, возможно, это будет когда-нибудь сделано. Этого я не знаю. Но для меня важно, что имеющихся документов (тех, которые открыты) для создания книги памяти, да и вообще, для понимания того, что произошло, – сверх меры. Весь этот ужас абсолютно понятен.

​​Теперь о секретных сотрудниках. Несмотря на то что для меня эти документы закрыты, и в архивных следственных делах, и при работе часто становилось понятно, кто выступал в роли какого-то агента. Но при этом оставалась до конца не ясной подлинная роль этого агента. Какие донесения он написал? Насколько придавалось значение его доносам? Насколько это пошло в дело? В редчайших случаях, кстати сказать, такие агенты осуждались и вместе со следователями. Если я это встречал в делах и документах, мог это оценить с нескольких сторон и был уверен в этом, я не стеснялся предавать такие сведения огласке в комментариях. Это публиковалось, фамилии назывались. Но картина там была очень сложной, потому что агентами или агентами-провокаторами очень часто были завербованные репрессированные. Это моя оценка, хотя это и не моя задача. Моя задача – герои сопротивления, которые были репрессированы, и им посвящена книга.

​​Были агенты, агенты-провокаторы. Одни работали в связи со следователями, получали награды, ценные подарки, поощрения, а другие иногда давали согласие, поддаваясь страху, причем не только за себя, но и за близких. Пример: дело Пальчиковых, опубликованное в 3-м томе "Ленинградского мартиролога". Был человек (я называю там его фамилию), он входил в кружок людей дворянского происхождения, которые общались между собой, отмечали его присутствие на встречах в своих дневниках. Потом дворян арестовали, но его – нет. А после он оказался в числе репрессированных, причем вместе со следователем, который вел это дело. И оказалось, что этот человек дважды был репрессирован, как он сообщил на суде, на руках у него была полуслепая мать, на работу его не брали, у него был "волчий билет". В этой ситуации его завербовали, и он работал на чекистов с охоткой, еще и фантазировал, написал лишнее на этих дворян, и они пошли под расстрел.

– В чем вы видите причины возникновения государственного террора?
Побудительными мотивами для действия власти, которая пришла в 1917 году, были страх, ложь и отсутствие каких-либо ограничителей, тормозов


​​– На вопрос "За что это всё?" вообще нет ответа. А почему... Побудительными мотивами для действия власти, которая пришла в 1917 году, были страх, ложь и отсутствие каких-либо ограничителей, тормозов. А главное – абсолютное отсутствие милосердия, пощады и всего остального гуманного. Жестокой была сама природа этой пришедшей власти. Поэтому том печатного проекта, который будет называться "Петроградский мартиролог", я сделал последним. Он – наиболее сложный для осмысления, но, поскольку больше всего имен репрессированных было в 1937 году, я начал с него.

Многие из молодого поколения недоумевают: "Да что же народ не поднялся, ничего не сделал для сопротивления?! Как же так?" Отвечаю. К 1937 году было выбито всё. Сталинская "революция" 1937 года, когда за полтора года одним махом было уничтожено, по моим представлениям, более миллиона человек – без преувеличения… Я имею в виду – расстреляно, убито топорами, задавлено, задушено, затоплено, то есть убито всеми видами убийств, которые рисовались как "расстрелы", плюс смерти от туберкулеза, других болезней, побоев, насильственного кормления и т.д. К 1937 году вооруженное или какое-то другое серьезное сопротивление власти было вообще совершенно невозможно при этой тотальной задавленности. Психология населения того времени, которая отражена, например, в повести Лидии Чуковской "Софья Петровна", стала уж совсем довлеющей.

​​И после "большого террора" наступил паралич населения. Вы только представьте: в Ленинграде, например, у десятков тысяч людей родственники и знакомые – неизвестно где. Им нельзя послать посылку, нельзя отправить письмо. У людей основным мотивом стало – прожить несколько лет, протянуть, сохранить детей, чтобы хотя бы они дождались другого времени. Тем самым они калечили этих детей. Они продолжали играть в эти пропагандистские игры, не подозревая глубины трагедии, которая их окружала. Но иначе это, наверное, и не могло сложиться.

А потом, после смерти злодея, когда выпустили выживших и началась компания реабилитации, произошел еще один ужас. Ведь как тогда можно было реабилитировать – если ты докажешь, что Иван Иванович Петров был честным советским человеком. Вот ты это и пиши, и доказывай – тогда его, может, и реабилитируют. И оказалась затемненной, замазанной глубинная часть сопротивления вообще и героизм тех людей, которые, как могли, противостояли этому жестокому режиму. А это все было. И массово. И много…

среда, 23 сентября 2015 г.

Как палачи НКВД пытали и фантазировали

Сергей ПРУДОВСКИЙ
Опубликовано на сайте газеты "Новая газета" 23 сентября 2015 года


Опыт расследования по документам «харбинского» дела



Архивы ФСБ, ссылаясь на Закон «О государственной тайне», продолжают держать под грифом «Секретно» уголовные дела бывших сотрудников НКВД, осужденных в том числе и за «неправомерные методы ведения следствия и фальсификацию дел». Однако кое-какие свидетельства таких действий становятся известными из архивных дел реабилитированных граждан.

Репрессии коснулись людей всех национальностей, проживавших в те трагические годы на территории СССР, не миновали они и китайцев, проживавших и работавших в Москве и окрестностях.

В феврале 1938 года был арестован китаец, гражданин СССР, Андрей Андреевич Сун-Жун-Дю, слесарь фабрики «Красный Труженик». Он приехал в Россию в 1910 году после заключения «Русско-Китайского займа рабочей силы». В конце 1917 года в партизанском отряде, а в 1918 году добровольно вступил в РККА, где и прослужил до 1923 года. С 1920 года — член ВКП(б). Одним словом — «советский» человек.

Арестованный в феврале 1938 года как проводящий «среди окружающих контрреволюционную агитацию, направленную против Соввласти и ее руководителей», Сун-Жун-Дю получил 10 лет лагерей —  уже как агент японской разведки, проводивший шпионскую работу на территории СССР.

Дело Андрея Андреевича вело Управление НКВД по Московской области, начальником которого в то время был комиссар ГБ 1-го ранга Заковский, а непосредственными исполнителями — сотрудники 2-го отделения 3-го отдела УГБ УНКВД.

Руководил 3-м отделом капитан госбезопасности (ГБ) Сорокин, а 2-м его отделением — лейтенант ГБ Вольфсон. Сотрудниками отделения являлись: оперуполномоченная, мл. лейтенант ГБ Шлихт, Свирский (его должность и звание не удалось установить), оперуполномоченные, сержанты ГБ Воденко, Мочнов и др. Во всех документах дел сотрудники НКВД обозначены только фамилией, ни инициалов, ни тем более имен и отчеств не указано…

Обвинение было построено на «показаниях» арестованного ранее китайца, гражданина СССР, «японского шпиона» Ярославского Николая Андреевича (он же Ян-Гин-Фун, он же Ван-Лин, он же Ван-Ван-Лен), который на допросах виновным себя не признавал. Он «был изобличен показаниями других обвиняемых», в числе которых был и некий китаец Ли-Мин…

В августе 1938 года Берия был назначен первым заместителем наркома внутренних дел и 25 ноября 1938 года сменил на посту наркома Ежова (которого, после небольшой паузы, 10 апреля 1939 года арестовали), а уже в сентябре 1938-го Берия начинает очередную «чистку» в НКВД. Многих чекистов арестовывают, а многих просто увольняют…

3 мая 1939-го заключенный Сун-Жун-Дю пишет заявление на имя наркома Внутренних дел СССР Берия, в котором указывает, что на следствии он не признавался в своей троцкистской и шпионской деятельности до тех пор, пока к нему не начали применять физические меры воздействия…

Это заявление не было оставлено без внимания, и проводилась проверка, оставившая нам бесценные документы о методах работы сотрудников НКВД в фальсификации уголовных дел и получении признательных показаний.

Сначала составлялись списки лиц, намеченных к аресту.

Из протокола допроса в качестве свидетеля бывшего сотрудника 2-го отделения Свирского Ильи Марковича от 29 января 1939 года (орфография и пунктуация документов сохранены):

«Аресты проводились по спискам, без наличия компрометирующих материалов, примером могут служить такие факты: арест около 40 человек китайцев по заданию Вольфсона, справки писал Рязанцев — б.[ывший] зам. нач. 3 Отдела… причем для сбора компрометирующего материала по месту жительства лиц, намеченных к аресту, посылались сотрудники отделения в ЖАКТ’ы [жилищно арендное кооперативное товарищество] для опроса дворников и домоуправов». (ГА РФ, ф. 10035, оп.1, д. 23350, л. 67)

А так это отражено в справке по архивно-следственному делу Вольфсона:

«Из показаний свидетелей, изобличавших ВОЛЬФСОНА в преступной деятельности, видно, что китайцы арестовывались по списку, просто по установочным данным, не редко арестовывались не те лица, на которых были выписаны справки на арест». (ГА РФ, ф. 10035, оп. 1, д. П-23350, л. 66)

Затем, несмотря на то что на людей не имелось компрометирующего материала, выписывались «справки на арест», содержание этих справок носило стандартный характер.

Далее оперативные сотрудники, вооружившись «ордером на арест и обыск», отправлялись к очередной жертве. В том же допросе Свирский приводит такой эпизод:

«…Оперативники, проводившие операцию, перепутали адреса и вместо Дангауэровская ключица, попали в адрес Дангауэровская слобода и случайно к китайцу на квартиру. Китаец этот был арестован и доставлен в Отдел. На первом допросе мною было установлено, что произошла ошибка с арестом, о чем я доложил Вольфсону и предложил его освободить. Вольфсон ответил: «Освобождать не будем, надо его колоть, он должен дать диверсионную группу…»

Мы можем улыбнуться и вспомнить из популярного новогоднего фильма «Третью улицу Строителей, дом 25, квартира…», но в данном случае — за этим стояла жизнь человека…

В ходе допросов арестованных избивали, причем каждый следователь делал это по-своему.

Феодосия Алексеевна Ершова родилась
в 1906-м в Троицкосавске (ныне
г. Кяхта в Бурятии). Образование имела
начальное, окончив 4 класса школы,
больше нигде не училась. Трудовой
путь начинала с рассыльной в отделе
народного образования. С сентября 1921
года устроилась машинисткой в ЧК
Верхнеудинска (Улан-Удэ) и с этих пор,
меняя города, растет на чекистской
службе. К середине 1930-х уже на
оперативной работе в Московском УНКВД:
оперуполномоченный 2-го отделения
3-го отдела (контрразведывательного)
УГБ УНКВД в звании младшего
лейтенанта госбезопасности. С 1937-го
специализировалась на следственной работе.
В тот момент имела фамилию по мужу — Шлихт.

Никита Петров,

«Мемориал»
Оперуполномоченная, младший лейтенант госбезопасности Шлихт (Ершова Феодосия Алексеевна), например, «…избивала арестованных резиновой палкой, вырезанной из шины конной пролетки. Палка у нее была длинной около 50 см. Притом она также практиковала избиение арестованных пряжкой своего ремня». (ГА РФ, ф. 10035, оп. 1. Д. П35500, л.48)

Из протокола допроса от 13 декабря 1956 года (ГА РФ, фонд 10035, оп. 1. д. П35500, л.л. 48-50) свидетеля, бывшего в 1938 году сержантом госбезопасности, Мочнова Ивана Георгиевича:

«В ходе следствия по их делам к заключенным применялись меры физического воздействия, а некоторых арестованных, которые упорно не давали показаний, направляли в Лефортовскую тюрьму на особый режим.

Я лично сам видел, как применялись меры физического воздействия к арестованным. Как в самом здании Управления в служебном помещении, так и в тюрьмах Таганской и Бутырской. Обычно применение мер физического воздействия практиковалось в служебных помещениях Управления, куда арестованных привозили из тюрьмы и здесь помогали сотрудники отделения допрашивать и применять меры физического воздействия. Меры физического воздействия к арестованным, как я помню, применяли все сотрудники отделения. Бывая на допросах в тюрьме, я так же видел лично сам, как меры физического воздействия к арестованным применяли и другие сотрудники других отделений и отделов Управления. В тюрьме как правило допрос производился ночью и в следственной, где работали следователи, были слышны крики и стоны арестованных, и арестованным, которые не давали нужных показаний, приходилось говорить «Слышите, и с вами такое может случиться». После этого в ряде случаев арестованные давали нужные признательные показания. При этом, поскольку меры физического воздействия в тот период применялись ко многим арестованным и арестованные, находясь в камере это видели — избитых своих однокамерников, то на допросы они часто приходили испуганные и готовые к даче показаний.

Показания лиц, к которым применялись меры физического воздействия и запугивание, часто служили материалами для ареста других лиц, а потом в дальнейшем ходе следствия с ними уже делались очные ставки».

«…Меры физического воздействия, как я помню, к арестованным применяли Косырев, Шлихт Феодосия Алексеевна, Морозов, Иваненко, Вершинин и Вольфсон».

«…Работая в 3-м отделе, я также к арестованным применял меры физического воздействия, но к кому конкретно, ввиду давности времени, я сейчас не помню».

…«Кроме указанных мною лиц меры физического воздействия к арестованным применял также Свирский».

Сам Мочнов «применял кулаки» и, по его словам, «посторонними предметами не пользовался». «Показания…, с которыми я ознакомился и, что я его во время следствия якобы сажал копчиком на угол стула, я это отрицаю, т.к. этим методом я никогда не пользовался. Работая в органах, я на работу ходил всегда в форме и во время допроса арестованных даже ремня с себя не снимал, считая это неприличным, а пользовался только кулаками» — так ответил Мочнов, ознакомившись с показаниями одного из своих подследственных…

А вот Воденко Николай Ильич, бывший оперуполномоченный 2-го отделения 3-го отдела, принимавший участие в допросах Сун-Жун-Дю и составивший на него обвинительное заключение, — не признал своей вины в избиении подследственных. Уже будучи младшим лейтенантом госбезопасности, заместителем начальника 3-го отдела 121-й стрелковой дивизии, давая объяснения по этому делу, 15 марта 1941 года писал:

«По архивно-следственному делу на обвиняемого Сун-Жун-Дю, объективное объяснение по существу интересующих вопросов следственной части г. Москвы, за давностью времени дать не могу.

Применения к СУН-ЖУН-ДЮ физических мер воздействия с моей стороны не было, это просто клевета». (ГА РФ ф.10035, оп, 1, д. П-23350, л. 73)

Вольфсон также отрицает свое участие в избиениях, но охотно «сдает» своих подчиненных:

«Лично мною физические меры воздействия в отношении арестованных не применялись, а вообще это практиковалось в УНКВД по Московской области. Допускал физические меры воздействия мой подчиненный оперуполномоченный Мочнов, но я запрещал ему, в моем присутствии не позволял этого делать, вообще не разрешал» (ГАРФ, ф. 10035, оп. 1, д. П-37962, л. 147)

Вполне возможно, что Вольфсону и не требовалось избивать арестованных, ведь он пользовался более «простым» способом получения нужных показаний — выдумывал их сам:

«Так же нагло Вольфсон проводил операции по харбинцам и китайцам в феврале-марте месяце 1938 г. Когда я [Сорокин] проверял следственные дела на китайцев и пытался часть из них передопросить, то из этого у меня ничего не вышло, так как они очень слабо знают русский язык, но не глядя на это, Вольфсон их допрашивал без переводчика, после чего передавал их дела на Тройку НКВД СССР, которая приговаривала их к заключению в лагеря на разные сроки…» (ГА РФ, ф. 10035, оп. 1, д. П-32596, л. 63)

Использовал Вольфсон и другой метод получения нужных показаний:

«… В практике своей работы Вольфсон применял методы обмана — подписывать заранее составленные им признательные протоколы, путем уговаривания. Этим методом Вольфсон «уговорил» арестованного китайца Ли-Мин подписать составленный заранее им протокол о его к/р шпионской деятельности, в который были включены десятки фамилий китайцев, не известных Ли-Мин. Данный протокол был размножен на ротаторе в количестве 300 экземпляров и вкладывался в каждое дело на арестованных китайцев, как компоментирующий материал». (ГА РФ, ф.10035, оп. 1, д. П-23350, л. 66)

Протоколы не соответствовали показаниям арестованных, данным в ходе допроса, писались не с их слов, а сочинялись следователем и давались им на подпись. В такие протоколы нередко включались большие группы лиц, не известных арестованному, но это позволяло создать «громкое» дело. Вот что пишет об этом в своем рапорте Мочнов в феврале 1939 года, правда, уже после ареста Сорокина и Вольфсона:

«… со стороны ВОЛЬФСОНА давались например такие установки: всех арестованных китайцев, являвшихся до ареста заведующими китайскими прачечными, записывать участниками контрреволюционной троцкистской шпионско-террористической и диверсионной организации китайцев, «созданной» Ли-Мином. Фактически такой организации вскрыто не было. Протокол допроса Ли-Мина, трактующий о такой организации — плод фантазии Вольфсона, который обманным путем получил на протоколе подпись обвиняемого Ли-Мина и на этом деле рассчитывал создать себе карьеру, предвкушая вполне реально получить орден.

В протокол допроса Ли-Мина Вольфсон приписал группу лиц из числа ранее осужденных по другим делам, в результате чего этот протокол получил облик документа пошлой фальсификации следствия.

Эти вписанные «мертвые души» придали такому протоколу эффективность, которая позволила размножить его на ротаторе до 400 (четырехсот) экземпляров.

Задание Вольфсона по этой части было таково: вкладывать Лиминовский протокол в следственное дело каждого китайца, как арестованных ранее, а так же и в дела тех китайцев, которые будут арестованы, для так называемой ориентировки.

Осудить вторично одних и тех же лиц за одни и те же преступления». (ГА РФ, ф.10035, оп.1, д. П-23350, л. 70)

Практиковалось и составление так называемых «корректирующих» и «обобщающих» протоколов. Вот что об этом показывает Мочнов в 1956 году:

«Как начальник отдела он корректировал некоторые протоколы допросов арестованных, после чего давал указания передопрашивать арестованных. Практиковали и такие случаи, когда он корректировал так называемые обобщенные протоколы по некоторым делам, которые после корректировки переписывались и давались на подпись арестованным». (ГА РФ, фонд 10035, оп. 1, д. П-35500, л. 50)

Итак, когда необходимые, уличающие показания получены, составлялось обвинительное заключение, и дело направлялось на рассмотрение, как в случае с Сун-Жун-Дю, «судебной инстанции, согласно приказа НКВД за «№ 00593 от 19.09.1937» (ГА РФ, ф.10035, оп.1, д. П-23350, л. 16), каковой была внесудебная комиссия НКВД и прокурора СССР…

Это печально известный так называемый приказ о харбинцах, преамбула которого гласит: «Органами НКВД учтено до 25.000 человек, так называемых «харбинцев» (бывшие служащие Китайско-Восточной железной дороги и реэмигранты из Манчжоу-Го), осевших на железнодорожном транспорте и в промышленности Союза.

Учетные агентурно-оперативные материалы показывают, что выехавшие в СССР харбинцы, в подавляющем большинстве, состоят из бывших белых офицеров, полицейских, жандармов, участников различных эмигрантских шпионско-фашистских организаций и т.п. В подавляющем большинстве они являются агентурой японской разведки, которая на протяжении ряда лет направляла их в Советский Союз для террористической, диверсионной и шпионской деятельности.

Доказательством этого могут служить также и следственные материалы. Например, на железнодорожном транспорте и промышленности за последний год репрессировано за активную террористическую и диверсионно-шпионскую деятельность до 4.500 харбинцев. Следствие по их делам вскрывает тщательно подготовленную и планомерно выполнявшуюся работу японской разведки по организации на территории Советского Союза диверсионно-шпионских баз из числа харбинцев».

Приказом предписывалось всех арестованных харбинцев разбить на две категории:

а) к первой категории — отнести всех харбинцев, изобличенных в диверсионно-шпионской, террористической, вредительской и антисоветской деятельности, которые подлежат расстрелу;

б) ко второй категории — всех остальных, менее активных харбинцев, подлежащих заключению в тюрьмы и лагеря сроком от 8 до 10 лет.

Какое отношение мог иметь к «харбинцам» Сун-Жун-Дю, приехавший из Китая в еще царскую Россию?

Кстати, рассылаемое вместе с этим приказом «ЗАКРЫТОЕ ПИСЬМО

О ТЕРРОРИСТИЧЕСКОЙ ДИВЕРСИОННОЙ И ШПИОНСКОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ЯПОНСКОЙ АГЕНТУРЫ ИЗ ХАРБИНЦЕВ» до настоящего времени носит в России гриф «Секретно» и будет таковым как минимум до 2044 года…

Но вернемся к жалобе Сун-Жун-Дю, вернее, к ее разрешению. В октябре 1942 года в Постановлении по его делу Секретариата Особого Совещания при НКВД СССР отмечается, что в связи с поступившим заявлением от осужденного Сун-Жун-Дю были проведены дополнительные следственные мероприятия, вновь допрошено шесть свидетелей, которые охарактеризовали Сун-Жун-Дю положительно, каких-либо антисоветских суждений и проявлений со стороны последнего не привели, но одна свидетельница показала, что квартиру Сун-Жун-Дю посещали китайцы.

В своем заявлении Андрей Андреевич отказался от данных на предварительном следствии показаний, заявляя, что они были даны «под влиянием физических воздействий со стороны следствия».

Было проверено и дело осужденного Ярославского, который, по мнению следствия, завербовал Андрея Андреевича, и выяснилось, что Сун-Жун-Дю в его показаниях не фигурирует. Также уже известно, что арестованы и осуждены за фальсификацию уголовных дел и неправомерные методы ведения следствия капитан ГБ Сорокин и лейтенант ГБ Вольфсон.

И какое решение принимается? Пересмотреть дело? Освободить? Нет, основываясь на приведенных данных, «жалобы осужденного и его жены о пересмотре дела оставить без удовлетворения…»

Вот так, зная все факты о преступном ведении следствия, НКВД не пожелал признать осуждение Сун-Жун-Дю незаконным. Защитил «честь мундира», хотя какая у НКВД может быть честь…

Документы, показывающие методы НКВД при фальсификации «дел»

среда, 12 августа 2015 г.

Железнодорожный Феликс

Никита Петров
Опубликовано на сайте газеты "Новая газета" 12 августа 2015 года

Воспитанник Дзержинского и продолжатель его дела сразу по двум направлениям


Имя Николая Синегубова часто можно встретить в очерках о железнодорожниках и их усилиях по обеспечению работы транспорта в годы войны под общей рубрикой «Герои стальных магистралей». Но до того как перейти на руководящую работу в наркомат путей сообщения, он тоже имел дело с транспортом, вот только это была не хозяйственная, а палаческая работа. Здесь он отличился еще в годы Большого террора и не случайно в 1940-м был послан Берией в Калинин, непосредственно руководить проводившимися там расстрелами польских военнопленных.

Как итог его имя значится в числе награжденных приказом НКВД от 26 октября 1940-го среди многочисленных рядовых исполнителей Катынского преступления. Хотя и рангом, и должностью он явно всех превосходит: старший майор госбезопасности, начальник следственной части Главного транспортного управления НКВД СССР.

Из показаний бывшего начальника УНКВД по Калининской области Дмитрия Токарева становится более или менее ясной роль представителей центрального аппарата НКВД на местах проведения расстрелов. Им отводилась роль старших оперативных начальников, координировавших «разгрузку» лагеря, перевозку военнопленных в тюрьмы УНКВД и, наконец, агентурно-оперативное сопровождение всей операции. По словам Токарева, Синегубов постоянно присутствовал при расстрелах.

Участвуя в массовом убийстве поляков, думал ли Синегубов о своей жене — наполовину польке, о ее польской родне? Его служебные характеристики были исключительно хвалебными: «В августе 1939 года тов. Синегубов был назначен начальником Следственной части Главного Транспортного Управления НКВД. Умело руководя порученным ему ответственным участком работы, обеспечил спаянную работу всего коллектива Следственной части, в результате чего за истекший период был ликвидирован ряд серьезных контрреволюционных формирований на транспорте».

В марте 1941-го Синегубов ненадолго возглавил железнодорожную транспортную милицию и стал заместителем начальника Главного управления милиции НКВД, а потом возглавил Транспортное управление НКВД. В 1942-м он и вовсе сменил чекистскую работу на должность заместителя наркома путей сообщения. Интересно то, что ему продолжали присваивать звания по чекистскому ведомству: 16 августа 1943-го дали звание комиссара госбезопасности.

На посту заместителя наркома Синегубов получает высшие награды. За обеспечение военных перевозок ему в 1943-м присвоили звание Героя Социалистического Труда, в 1945-м отметили полководческим орденом Кутузова I степени. В том же 1945-м он занят вывозом трофейного оборудования из Германии. До 1951-го Синегубов в должности заместителя министра путей сообщения, затем работал главным ревизором, начальником отдела, вплоть до выхода в 1956-м на пенсию.

После смерти Сталина начался процесс реабилитации жертв репрессий. Многие, выйдя из лагерей, писали письма в ЦК КПСС с рассказами о чудовищных издевательствах, выпавших на их долю после ареста органами НКВД. Конечно, в этих письмах поименно назывались и следователи-садисты. И одним из них был Синегубов, к тому времени увешанный наградами отставной пенсионер. Материалы о «грубых нарушениях социалистической законности» Синегубовым были направлены в Комитет партийного контроля ЦК КПСС. И дело завертелось. Были собраны свидетельства о личном участии Синегубова в избиениях подследственных. Так, бывший начальник финансового управления Наркомата путей сообщения Романов сообщил:

«В Лефортовской тюрьме я в течение двух лет просидел в одиночной камере. Примерно в ноябре 1939 г. мне был предъявлен список на 16 человек, в отношении которых от меня требовали показаний об их принадлежности к враждебной правотроцкистской организации. Когда я отказался это сделать, Мильштейн и Синегубов избили меня резиновыми палками. В процессе всего периода нахождения в заключении я много писал заявлений во все советские и партийные органы. Однажды Синегубов явился ко мне в Лефортовскую тюрьму и, держа в одной руке мои заявления, а в другой резиновую палку, предложил мне выбрать одно из двух: или взять обратно свои заявления, или я буду избит. Так как я отказался взять обратно заявления, то был избит Синегубовым».

В истязаниях подследственных Синегубов не был чересчур изобретательным — главным образом бил, причем тем, что под руку попадется. Бывший начальник Томской железной дороги Петров сообщил в Комитет партконтроля:

«8.12.1939 г. Синегубов лично в подвале Лефортовской тюрьмы стал истязать меня резиновыми дубинками. Вначале меня бросили на пол, затем сняли с меня брюки с кальсонами на пятки, гимнастерку с нижней рубахой на голову, его помощники Петровский и Осюнькин и следователь Бирюков наступили мне на руки, на ноги и на голову. Синегубов поставил себе кресло, сел в него и начал меня истязать. После 30-го удара я потерял сознание. С этого дня начались систематические истязания и пытки надо мной со стороны лично Синегубова. Он бил меня, за редким исключением, каждый день, бил резиновыми палками, бил носками сапог, бил кулаком в лицо, бил пресс-папье по голове. Истязая меня, Синегубов бесконечно требовал от меня назвать побольше людей. Синегубов лично фабриковал фиктивные, якобы мои, показания, а затем истязаниями и пытками добивался от меня или их просто подписания, или переписывания своей рукой, как будто это были мои личные показания. По фиктивным обвинениям Синегубова я, будучи совершенно ни в чем не виновным, о чем Синегубов безусловно знал, был осужден и пробыл в заключении свыше 13 лет».

Это же надо так устроить: один топчет руки, другой ноги, третий голову жертвы, а он — начальник в кресле, знай избивает. Наверное, это в цитированной выше характеристике и подразумевалось в переводе с канцелярского — «обеспечил спаянную работу всего коллектива». На допросе в прокуратуре Синегубов заявил, что не помнит дел Романова и Петрова, но вполне допустил, что «при существовавшей тогда практике он, возможно, и применял к указанным лицам меры физического воздействия». О деле расстрелянного наркома путей сообщения Алексея Бакулина он помнил гораздо лучше. И просто и буднично рассказал в прокуратуре:

«Дело Бакулина я помню. Бакулин был народным комиссаром путей сообщения и обвинялся в проведении шпионажа в пользу Японии. Так как он не давал признательных показаний, то был помещен в Лефортовскую тюрьму, где я и Мильштейн избили его, после чего он дал признательные показания».

Как показало предпринятое в конце 50-х расследование участия Синегубова в массовых репрессиях, он ответственен за «посадки» всей руководящей верхушки Наркомата путей сообщения: тут и заместители наркома, и начальники главков и железных дорог, и ответственный редактор газеты «Гудок». Все они были по сфальсифицированным при участии Синегубова делам расстреляны, а в 1950-х реабилитированы.

Синегубов по всем этим фактам был вынужден объясняться в Комитете партийного контроля. Признал, что «нарушал революционную законность», и ничего лучше не придумал, чем сослаться на «обстановку того времени». Вот так просто и универсально: «Время было такое»!

Комитет партийного контроля при ЦК КПСС на заседании 11 августа 1958-го (протокол № 1255, п. 1), рассмотрев материалы на Синегубова, постановил исключить его из партии. Формулировка решения была лаконична: «За фальсификацию следственных материалов и применение незаконных методов при допросе арестованных».

Отчасти Синегубову повезло: его не арестовали и не расстреляли, как ряд видных бериевцев.Он не был в числе особо приближенных к Берии лиц.

Помимо исключения из партии Синегубова настигло и еще одно наказание. По предложению Комитета партийного контроля при ЦК КПСС был выпущен Указ Президиума Верховного Совета СССР от 12 января 1959-го о лишении его звания Героя Социалистического Труда, орденов и медалей. Прожив в глухой безвестности еще десяток лет, Синегубов умер в 1971-м и был похоронен на Донском кладбище в Москве. Ведомственная центральная железнодорожная газета «Гудок» никак не отреагировала на смерть бывшего заместителя министра путей сообщения.

P.S. Чекистская карьера Николая Синегубова в транспортных органах ВЧК началась с июля 1920-го. Именно тогда председатель ВЧК Дзержинский взялся контролировать транспорт чекистскими методами, а в 1921-м и сам был назначен по совместительству наркомом путей сообщения. Синегубов оказался на самом остром и ответственном участке.

среда, 8 июля 2015 г.

Я сам захотел быть дьяволом. Зачем Александр Родченко снимал строительство Беломорканала.

Олег Климов
Опубликовано на сайте Meduza 7 июля 2015 года

Фотограф Олег Климов ездил на Беломорканал три раза — в 1995, 2009 и 2013 годах. Последние две поездки были посвящены изучению архивов Беломорско-Балтийского канала (ББК) и поиску следов советского фотохудожника Александра Родченко, который в 1933 году секретно снимал первую большую стройку ГУЛАГа. По итогам этих командировок Климов написал эссе о Родченко, а также о том, как исчезает память о людях, которые строили Беломорканал. «Медуза» публикует текст Олега Климова без сокращений.

Беломорканал. Карелия. 2009

Юрий Дмитриев (53 года) одет в военный камуфляж, рядом с ним немецкая овчарка. Карман на груди заметно оттопыривает пистолет. «А зачем вам оружие?» — спросил я. «Этот пистолет? — он достал его из кармана и показал в открытой ладони. — Потому что гражданская война еще не закончилась». Я посмотрел на пистолет и неловко спросил: «А почему вы назначили мне встречу на кладбище?» Историк улыбнулся и сказал: «А чтобы вам было страшно. Стыдно и страшно».

Историк Юрий Дмитриев — из карельской комиссии по реабилитации репрессированных в годы сталинизма — назначил мне встречу в лесу, недалеко от канала, рядом с неизвестным захоронением 1930-х годов. Таких здесь, вдоль всего канала, множество, многие до сих пор не опознаны: «Это задача моей жизни как человека и историка — искать замученных и расстрелянных, но одной моей жизни для этого недостаточно. Сейчас я могу подтвердить по архивным документам и показать ямы и рвы, куда их закопали чекисты, примерно на 86 тысяч человек».
Место расстрела заключенных каналоармейцев в Сандармохе
(недалеко от первого шлюза Беломорканала), 2013 год
Фото: Олег Климов


Историк с пистолетом Макарова составляет списки расстрелянных в сталинские времена. Сотни тысяч. «Сперва архив, — говорит он, — потом темный лес и поиск расстрельных ям». Дмитриева не любят местные чиновники — потому что он уже много лет призывает к покаянию. Его не любят местные жители — потому что им становится страшно от этих знаний.

Когда чиновники решили выяснить, сколько тысяч людей расстреляли и похоронили в районе Сандормох (Беломорканал), они вызвали строительную компанию и экскаватором начали раскапывать могильные ямы. Тогда-то Юрий Дмитриев и использовал свой пистолет. Он подошел к трактористу, приставил к его затылку пистолет и сказал: «Если не остановишься — будешь следующим!» «Раскопки» удалось остановить. Приехали чиновники и милиционеры. Чиновники приказали продолжать копать экскаватором, но рабочие отказались, ссылаясь на историка и его пистолет.

«В большинстве своем здесь живут люди с отсутствием исторической памяти», — считает учитель истории Любовь Поморцева из села Надворицы. Те, кто строили канал, погибли при строительстве или были расстреляны, а тех, кто выжил, отправили на строительство другого канала — Волго-Балтийского — чтобы соединить Белое море с Черным, а Москва стала портом пяти морей. На смену строителям Беломорканала, которыми руководило ОГПУ-НКВД, пришли новые люди на «свободное поселение» — раскулаченные, условно освобожденные и ссыльные. Многие из них тоже погибли от непосильного труда и суровых природных условий, но от последних остались хотя бы могилы с крестами и звездами, а не только «расстрельные ямы». С них и началась «народная память», часто не совпадающая с исторической.

Формально я приехал на Беломорканал, чтобы попробовать разыскать исчезнувший фотоархив известного художника и фотографа Александра Родченко; точнее — ту часть фотонегативов, которые были сделаны в период строительства канала имени Сталина в 1933 году. Неформально — я хотел знать причины фальсификаций (если не сказать — преступлений) в истории отечественной фотожурналистики и визуального искусства времен сталинизма. Почему? Потому что я — фотожурналист — свидетель распада советской империи, формирования новой России, а теперь — очевидец сталинского ренессанса в обществе, которое называет Сталина «хорошим менеджером», а пропаганду его режима — искусством.

«Что я могу сказать об Александре Родченко? — спрашивает Юрий Дмитриев и сам отвечает: — Ничего хорошего, как и о сотнях и тысячах людей, которые участвовали в преступлении против человечности… Если бы его расстреляли здесь как бешеную собаку, я бы нашел его могилу, потому что он человек. Я уважаю людей. Но „искусство фашистов“ меня не интересует… Я встречал в архивах ОГПУ фамилию Родченко в связи с организаций фотолаборатории в БелБалтлаге [Беломорский ГУЛАГ] и не вижу ничего удивительного в том, что он был фотографом ОГПУ».

После разговора в лесу мы отправились к его автомобилю — ржавой и старой «Ниве»; он достал свой ноутбук и скопировал для меня все имеющиеся у него документы фондов ОГПУ, к которым современная власть меня бы никогда не допустила.

* * *

Читать полностью на Meduza

среда, 1 июля 2015 г.

Магнитогорский краевед возвращает тысячи имен тех, кто мог бы составить славу страны, но стал жертвой репрессий

Марат Гайнуллин
Опубликовано на сайте газеты «Южноуральская панорама» 1 Июля 2015 года


К выходу в свет готовится пятый том «Книги памяти жертв политических репрессий 1929-1953 гг. в городе Магнитогорске и прилегающих сельских районах».

Составителем уникальной "энциклопедии нашей совести" стал магнитогорский историк и краевед Геннадий Васильев, уже почти три десятка лет болеющий этой темой. Тысячи людей — героев этой книги, их близких и родственников, ждут презентации издания, которая пройдет 30 октября, в день памяти жертв политических репрессий.

Город на костях

— А совесть? Как вы думаете, можно спать спокойно, когда ты знаешь, что практически в каждой семье твоих друзей, односельчан кто‑нибудь да и сгинул в сталинских лагерях? А вы спрашиваете: зачем я этим занимаюсь? — Без волнения на эту тему Геннадий Александрович говорить никогда не может. — В Кизильском районе, откуда я родом, в каждой семье был свой "враг народа". А то и не один… Сами оставшиеся в живых политзеки уже в 50-х годах прикидывали: только с одного Кизила по "58‑й" проходило не менее 700 человек… Д а что уж говорить! Вся Магнитка построена на костях! Вся!
Честно строившие Магнитогорский меткомбинат высококлассные инженеры, рабочие, спецы, да и просто — черт возьми! — хорошие люди, у которых были жены, дети — в одночасье становились "врагами народа". А ведь они, конечно же, не за расстрелом сюда приезжали, а добровольно, по зову сердца.
А нынешние молодые люди — даже студенты вузов! — и не знают вовсе, кто такие были раскулаченные, и что это была за печально известная статья такая — 58-я? Не знают, в каких нечеловеческих условиях жили репрессированные. Вот что страшно!
Сейчас вообще трудно понять, почему в 30‑е годы наше общество было до такой степени оболванено, что люди боялись стоять друг за друга. Наоборот: за буханку хлеба или за пару сапог сосед писал на соседа донос. И уже на следующий день с пионера прилюдно срывали галстук, а с комсомольца — значок за то, что их отца вчера арестовали. И все! У парня или девушки уже не было будущего! Десятки лет они ходили с опущенными головами. А потом умирали, униженные и затравленные, так и не узнавшие до конца всей правды. И связь между поколениями утрачивалась…

А вы были в АЛЖИРе?

Акмолинский лагерь жен изменников Родины — так расшифровывается эта аббревиатура. Там находились тысячи женщин, добровольно приехавших со всей страны строить Магнитку. Молодые девушки с чистой душой и горячим сердцем — они влюблялись, выходили замуж, рожали детей, мечтали о светлом будущем. Но каток репрессий не пощадил и их.
У Геннадия Васильева накопилась масса свидетельств очевидцев о том, как эти несчастные жены по несколько недель добирались в АЛЖИР в телячьих вагонах, в которых было все — и спальня, и отхожее место. Во время пути по несколько дней не было пропитания и даже воды — дети почти ежедневно (!) умирали десятками…
В его энциклопедии есть и материалы по "Перми‑36" — это был самый "зверский" лагерь для политических рецидивистов. В этом единственном в стране лагерном музее краевед специально находился 10 дней, чтобы изнутри почувствовать: каково это — быть политзеком? Хотя бы на йоту представить…
Поэтому во всех его пяти томах — не только имена и фамилии жертв политических репрессий с указанием мест и дат — где и когда родился, арестован, расстрелян. Книги эти наполнены живыми воспоминаниями.

От казаков до генералов

Сколько же всего героев во всех пяти книгах Геннадия Васильева? В первых двух томах — около шести тысяч человек. В следующих двух — по три с половиной тысячи в каждом. Всего — около 13 тысяч биографий. В пятом томе собрано не менее четырех тысяч имен. Сам Геннадий Александрович признается: в его базе данных только по Магнитогорску числится не менее 25 тысяч фамилий. Прибавьте к этому еще 15 тысяч тех, кого "брали" с окрестных районов. Но далеко не все эти фамилии он может опубликовать: не имеет для этого соответствующего подтверждения родных и близких. Иначе он нарушит Закон о персональных данных.
— Тысячи фамилий, тысячи судеб… Среди ваших героев — рабочие и инженеры, казаки и дворяне…
— Есть даже генералы! Уроженец станицы Карагайской Верхнеуральского района Иван Матвеевич Зайцев, генерал русской армии, сполна ощутил на себе все ужасы репрессий. Кстати, в новом томе я привожу примеры технологий, по которым работали "энкэвэдэшники".
В уголовном праве есть негласное выражение — «дело шито белыми нитками». Когда я читал одно уголовное дело, то «пахло» в нем не нитками, а толстыми белыми веревками. По делу Саита Газизулина проходило 38 человек. Целая организация! Именно такое клеймо и стояло — «Антигосударственная, шпионская, контрреволюционная, диверсионная организация».
Но кто же состоял в ней? Крестьяне, которые имели всего‑то два класса церковно-приходской школы, — это в лучшем случае! А то и вообще безграмотные. Нельзя без слез смотреть на подписанные ими протоколы допросов: эти несчастные едва умели ставить свою роспись. И вот они‑то, эти полуграмотные крестьяне, которые только и могли‑то честно пахать землю, да хлеб выращивать, вдруг становились "английскими шпионами", "организаторами контрреволюционных повстанческих движений"!
Но приговоры приведены в исполнение, расстрелянных уже не вернешь. Как не вернешь и годы жизни, и потерянное здоровье тех, кто отбывал наказание. А горе, которое на долгие годы поселилось в домах репрессированных? Чем это измеряется?
Считается, что и «портные» этого уголовного дела понесли наказание. Но какое именно — выяснить не удалось. Да и легче ли было бы от этого?

Письмо Каманину

— В пятом томе вы приводите одну достаточно красноречивую историю, героям которой помог сам летчик Каманин…

— Началось все с письма одной жительницы Миасса. Она рассказала, что ее отец, Милан Старчевич, хорват по национальности, родился в Югославии в 1907 году. Потом жил во Франции. В 1933 году в качестве политического эмигранта перебрался в СССР. Работал инженером в тресте «Магнитострой». В Магнитке и состоялось знакомство ее будущих родителей — Милана Старчевича и Марии Бычковой, работавшей стенографисткой в том же тресте «Магнитострой». Вскоре они поженились, в 1936 году у них родилась дочь Светлана. А в роковом 1937 году ее отец был арестован по известной «политической» 58‑й статье и через полтора месяца расстрелян. Уже в октябре 1938 года арестовали и Марию, как жену врага народа. Она была отправлена на три года в исправительно-трудовой лагерь, Светлану отправили в детдом.
Мария начала искать своего ребенка.

— Будучи в лагере?

— Представьте! Наводила справки, но сведений — никаких! Словно исчезла с лица земли. Вконец отчаявшись, храбрая женщина отважилась обратиться за помощью к Герою Советского Союза Николаю Каманину. Тому самому, что спасал челюскинцев. Просто удивительно, как в то срашное время маленький обрывок листка, писанный карандашиком, да еще из-за колючей проволоки
мог попасть к знаменитому летчику. Делу помогло еще и то, что Каманин был почти что нашим земляком: депутатом Верховного Совета СССР от Магнитогорского избирательного округа.
Вскоре Марии пришел ответ: Светлана находилась в Каслинском детском доме при НКВД. Забрала девочку крестная и увезла в Воронежскую область. Но мать не могла приехать к своей дочери до 1943 года, поскольку не имела права покидать лагерь, где после освобождения работала как вольнонаемная. В июне 1943‑го она, наконец, смогла освободиться, но по-прежнему в ее правах оставались ограничения, а потому вдове «врага народа» разрешили жить только в городе Кыштыме. В конце концов Мария съездила в Воронеж и забрала дочь к себе. В Кыштыме она познакомилась с человеком, который стал отчимом для Светы — тот дал ей свою фамилию и отчество. Не стоит объяснять, насколько опасно было в те годы носить фамилию репрессированного. Тем более иностранца…
Теперь представьте ее состояние, когда уже будучи взрослой, эта женщина узнала, что ее настоящее имя вовсе не Светлана Васильевна Турыгина, а Светлана Милановна Старчевич…
В период, когда началась массовая реабилитация репрессированных, она подала заявление со всеми документами на льготы. Пострадавшей ее признали, однако не реабилитировали. Ей было сказано, что в лагере вместе с родителями она не находилась. А тот факт, что она была помещена в детдом НКВД, основанием для реабилитации не считается. Я сам читал эти материалы.
А вот еще один вопиющий документ — тоже из нашего времени. Справка. «Выдана Ращупкину Павлу Петровичу в том, что он действительно умер в 1942 году».
Вы видели где‑нибудь, чтобы справки выдавали покойнику? Бюрократический ляпсус? Этот циничный документ — красноречивая демонстрация неуважения к человеку. И весь ужас в том, что это жестокое равнодушие до сих пор живет среди нас…

***

От редакции:

Геннадий Александрович Васильев ждет откликов по телефонам: 8-9030903275; 8(3519) 285884, или по электронной почте. E‑mail: repressii‑mag@mail.ru. Сайт: http://knigi-pamyti.ucoz.ru/

вторник, 9 июня 2015 г.

Большой Террор 1937-1938 годов в Ульяновске

Владимир ВОРОНОВ
Опубликовано на сайте газеты "Совершенно секретно" 8 июня 2015 года

«ИЗРАСХОДОВАНО РЕВОЛЬВЕРНЫХ ПАТРОНОВ В КОЛИЧЕСТВЕ…»


Казалось бы, перед нами обычный хозяйственный акт о списании расходных материалов Ульяновского горотдела НКВД, датированный 15 мая 1938 года. Составили документ те, кому и было положено печься о казенном имуществе – секретарь и комендант горотдела, Филатов и Романов, а утвердил его исполняющий должность начальника горотдела НКВД, лейтенант государственной безопасности Андронов.

Вот только имущество списывалось не совсем обычное – пистолетные патроны:

«По проведению операции с августа м-ца 1937 года по февраль м-ц 1938 года израсходовано револьверных патронов в количестве:

а) патроны рев. «НАГАН» – 1401 штук.
б) патрон пистолета кал. 7,65–127 – ““ -
в) патрон пистолета кал. 6,35–185 – ““ -
А всего тысяча семьсот тринадцать».

Операция, о которой шла речь, началась согласно оперативному приказу наркома внутренних дел Николая Ежова № 00447 от 30 июля 1937 года. Приказ предписывал органам госбезопасности начать во всех республиках, краях и областях 5 августа 1937 года «операцию по репрессированию бывших кулаков, активных антисоветских элементов и уголовников» и в четырехмесячный срок «самым беспощадным образом разгромить всю эту банду антисоветских элементов, защитить трудящийся советский народ от их контрреволюционных происков и наконец раз и навсегда покончить с их подлой подрывной работой против основ советского государства».

Каждой республике, области, краю были выделены так называемые лимиты – квоты на количество репрессируемых по двум категориям: отнесенные к первой категории, цитирую пресловутый приказ № 00447, «подлежат немедленному аресту и, по рассмотрении их дел на тройках – РАССТРЕЛУ». Прочие же «враждебные элементы», отнесенные ко второй категории, «подлежат аресту и заключению в лагеря на срок от 8 до 10 лет».

Ориентировочно предполагалось произвести арест почти 260 тысяч человек, 66 тысяч из которых надлежало пустить «по первой категории» – немедленно расстрелять, еще 10 тысяч человек, согласно этому же приказу, должны были быть расстреляны в лагерях НКВД: всего на первом этапе операции было запланировано 76 тысяч расстрелов. Но затем операцию предписали завершить уже не за четыре месяца, а к марту 1938 года, также к этой акции присоединились и «национальные» операции, были резко увеличены и квоты на подлежащих аресту и расстрелу.

В общей сложности в 1937 и 1938 годах НКВД арестовало 1 575 000 человек, 681 692 человека из них были расстреляны. Приказ предписывал производить расстрелы «с обязательным полным сохранением в тайне времени и места приведения приговора в исполнение». Ульяновск тогда входил в состав Куйбышевской области, и Ульяновский горотдел НКВД подчинялся непосредственно областному Управлению НКВД, которому была выделена квота на арест 5000 человек, из которых 1000 подлежала расстрелу. Как уже сказано выше, затем лимиты были во много крат повышены…

Как следует из постановления, подписанного 11 мая 1993 года следователем по особо важным делам прокуратуры Ульяновской области советником юстиции И. М. Шлейкиным, 4 августа 1937 года в Ульяновский горотдел НКВД поступил совершенно секретный приказ, в соответствии с которым «надлежало немедленно приспособить соответствующее помещение в здании НКВД (желательно подвальное) пригодное под спецкамеру для выполнения приговоров о расстреле, и их исполнение производить ночью; трупы должны быть вывезены к заранее приготовленной яме, тщательно зарыты и замаскированы; обеспечить полную конспирацию места, времени и технику исполнения расстрела».


Как установило следствие, расстрелы производились в подвалах зданий НКВД и внутренней тюрьмы, а также и в бывшей бане. «Для перевозки трупов на кладбище» начальник горотдела Коробицын попросил на время машину у куйбышевских чекистов, поскольку было сочтено, что брать машину «на месте в хоз. органах неудобно». Но когда расстрелы стали массовыми, перевозить трупы стали без затей – на обычных телегах, а зимой на санях. Исполнителей не хватало, потому к участию в расстрелах был привлечен весь оперсостав, а также часть обслуживающего персонала и фельдъегери.

Расстрелы производились по ночам, перед казнью руки осужденным связывали сзади веревкой или проволокой, рот обязательно затыкался кляпом, выстрелы производились в висок… После ночных расстрелов – обязательная пьянка. Позже процесс «оптимизировали»: расстреливать стали прямо у ям, канав или рвов, где затем и захоранивали. Ямы рыли сами приговоренные. Все ценные вещи арестованных забирали чекисты, которые вели допросы и расстреливали.

Как сказано в документе Ульяновской прокуратуры, «проводили расстрелы следующие оперативные работники: Андронов, Балашов, Бочаров, Буранов, Вертянкин, Гринберг, Зотов, Иванов, Иудин, Капочкин, Коробицын, Краснов, Красиков, Кузнецов, Либкнехт, Миронычев, Монин, Молодожёнов, Новичков, Осипов, Подольский, Пономарёв, Рогов, Родионов, Романов, Семёнов, Тарасов, Украдыго, Фадеев, Филатов, Филихин, Хазов, Царьков, Щиганов, Яковлев».

Как видим, в этом списке палачей-расстрельщиков значится и вся «наша» троица составителей приведенного выше акта о списании – Андронов, Филатов и Романов. Именно это «расходное имущество» и пошло на расстрелы – 1713 патрончиков… Этот акт добавляет нам кое-что и о технике расстрела, точнее, оружии, применявшемся чекистами для казней. Больше всего израсходовано патронов для 7,62-мм револьвера системы наган – это штатное оружие чекистов, именно оно и служило основным инструментом расстрелов.

А вот остальные 312 патронов, калибра 7,65-мм и 6,35-мм, – это пистолетные патроны Браунинга: оба этих боеприпаса применялись в малогабаритных, полицейских или карманных пистолетах иностранных систем, обычно того же браунинга или маузера. Такие пистолеты, чаще всего наградные, были и у многих чекистских начальников. Еще под браунинговский патрон 6,35-мм, выпускавшийся с 1934 года (кстати, в том же Ульяновске), был рассчитан пистолет Коровина (ТК), которым тоже оснащали начальствующий состав НКВД. Вряд ли в горотделе НКВД глухо провинциального Ульяновска, где и начсостава всего ничего, могло быть много лиц, обладавших иностранными пистолетами или тем же ТК, – скорее всего, лишь два и было.

Даже можно предположить, у кого именно: у сменявших друг друга начальников горотдела НКВД Коробицына и Андронова. Значит, они тоже самолично расстреливали, немало потрудившись на этой ниве. Сделаем, конечно, поправку на возможные отдельные промахи, осечки, «контрольные выстрелы» для добивания недострелянных, только все равно выходит, что с августа 1937 года по февраль 1938-го, всего за семь месяцев и в одном лишь Ульяновске, было расстреляно больше полутора тысяч человек…

среда, 3 июня 2015 г.

Особо тяжкая доля вины

Иван Жилин
Опубликовано на сайте газеты "Новая газета" 3 июня 2015 года

4 июня в Верховном суде будет рассматриваться вопрос о реабилитации бывшего начальника 2-го отделения 3-го отдела УГБ УНКВД Московской области Иллариона Вольфсона. Одного из палачей по «делу харбинцев»

Домой, на смерть


23 марта 1935 года Советский Союз продает марионеточному государству Маньчжоу-Го (подконтрольному Японии) Китайско-Восточную железную дорогу (КВЖД), построенную еще в 1903 году и обслуживаемую советскими гражданами. Сделка предусматривает сворачивание дипломатических, торговых и хозяйственных предприятий СССР. Тысячи человек возвращаются в Советы.

«Агитация на возвращение в СССР активно велась в городе все время, но массовый отъезд пришелся именно на тридцать пятый и тридцать шестой годы, — вспоминает очевидец тех событий Марк Лурье. — У матери в Москве жила родная сестра, она писала, что жизнь в России наладилась, карточки на хлеб отменены, везде бесплатное образование, и звала нас к себе. Отец был категорически против отъезда, он как будто чувствовал будущую трагедию «харбинцев», но я, находясь под влиянием советской пропаганды, требовал от родителей, чтобы мы уехали в Союз. И они ради меня пошли на этот шаг. В июне 1936 года мы быстро собрались <…> На здании вокзала висел большой портрет Сталина, а под ним надпись: «Домой! К великому Сталину». Десятки тысяч кэвэжэдинцев поехали навстречу своей погибели».

20 сентября 1937 года генеральный комиссар государственной безопасности Ежов издает приказ № 00593:

«Органами НКВД учтено до 25 000 человек, так называемых «харбинцев» (бывшие служащие Китайско-Восточной железной дороги и реэмигранты из Маньчжоу-Го), осевших на железнодорожном транспорте и в промышленности Союза.

Учетные агентурно-оперативные материалы показывают, что выехавшие в СССР харбинцы в подавляющем большинстве состоят из бывших белых офицеров, полицейских, жандармов, участников различных эмигрантских шпионско-фашистских организаций и т.п. В подавляющем большинстве они являются агентурой японской разведки.

ПРИКАЗЫВАЮ. С 1-го октября 1937 г. приступить к широкой операции по ликвидации диверсионно-шпионских и террористических кадров харбинцев на транспорте и в промышленности».


Аресту, согласно приказу, подлежали все «харбинцы», когда-либо уличенные в антисоветской деятельности, а также служившие в иностранных фирмах, китайской полиции, предприниматели.

Арестованных надлежало разделить на две группы (цитата из приказа):

«К первой категории — отнести всех харбинцев, изобличенных в диверсионно-шпионской, террористической, вредительской и антисоветской деятельности, которые подлежат расстрелу. Ко второй категории — всех остальных, менее активных харбинцев, подлежащих заключению в тюрьмы и лагеря, сроком от 8 до 10 лет».

Приказ надлежало исполнить до 25 декабря 1937 года, за три месяца.

«Упущения»

Илларион Иосифович Вольфсон в 1937 году работал начальником отделения в НКВД Московской области. Его подчиненные вели дела «харбинцев», а он — утверждал обвинительные заключения. В 1939 году Вольфсон сам попадет в жернова НКВД, будет арестован по 58-й статье и приговорен к расстрелу, который позже заменят 15 годами заключения.

Как проводилось следствие по «харбинскому делу», Вольфсон расскажет позже, в 1956 году на допросе в качестве свидетеля.

Протокол допроса свидетеля Вольфсона Иллариона Иосифовича от 10 июля 1956 года (публикуется с небольшими сокращениями, пунктуация сохранена):

«Вопрос: Вам предъявляется архивно-следственное дело № 737647 на осужденного к высшей мере наказания — расстрелу Крылова Василия Николаевича. В постановлении об избрании меры пресечения и предъявлении обвинения, подписанном вами, как начальником отделения и другими лицам, указано, что КРЫЛОВ «Будучи к-р (контрреволюционно. — И. Ж.) настроен высказывал троцкистские настроения и допускал террористические настроения по адресу вождя партии. Прибыл на территорию СССР как агент японских разведывательных органов со шпионско-террористическими заданиями». Материалов же для такого обвинения Крылова и вообще ареста его, как видно из дела, у вас не было. Что вы скажете по этому поводу?

Ответ: Сейчас я не помню хорошо дело Крылова за давностью времени, но во всяком случае утверждаю, что агентурные материалы были на харбинцев, в том числе и на Крылова.

Вопрос: Если были, как вы утверждаете, агентурные материалы на Крылова, то почему же нет ссылки на них ни в обвинительном заключении и в других документах дела?

Ответ: В те времена ссылки на оперативные материалы не делались в обвинительном заключении.

Вопрос: Скажите, физические меры воздействия вами применялись в отношении арестованных харбинцев, в том числе и в отношении КРЫЛОВА?

Ответ: Лично мною физические меры воздействия в отношении арестованных не применялись, а вообще это практиковалось в УНКВД по Московской области. Допускал физические меры воздействия мой подчиненный оперуполномоченный МОЧНОВ, но я запрещал ему, в моем присутствии не позволял этого делать, вообще не разрешал. Применялись ли меры физического воздействия или какие другие в отношении КРЫЛОВА я не помню, не знаю.

Вопрос: По показаниям, полученным вами лично и вашим подчиненным ВОДЕНКО от арестованного вами же КРЫЛОВА, было арестовано несколько человек, в том числе жен этих же арестованных, по обвинению в участии в шпионско-террористической организации и все они были осуждены заочно к высшей мере наказания — расстрелу. Так были расстреляны: НЕЧАЕВ В.И., его жена НЕЧАЕВА Серафима Дмитриевна, брат НЕЧАЕВА — НЕЧАЕВ Ф.И., его жена НЕЧАЕВА Анна Дмитриевна, МОЛОШНЫЙ П.П., РАССОХИН И.Ф. и его жена — РАССОХИНА Л.А., жена КРЫЛОВА и еще несколько человек, вина которых не доказана. Признаете ли вы себя виновным в неправильном и не основательном аресте и осуждении перечисленных лиц?

Ответ: Я признаю себя виновным в том, что я, будучи начальником отделения, допускал в отдельных случаях нарушение революционной законности. Это происходило в силу того руководства и тех установок, которые имели место в тот период. <…>

Вопрос: Вам предъявляется архивно-следственное дело № 737313 на арестованного вашим отделением 17 сентября 1937 года, осужденного заочно к расстрелу НЕЧАЕВА Василия Ильича. Вами подписано обвинительное заключение на НЕЧАЕВА?

Ответ: Да, обвинительное заключение на НЕЧАЕВА Василия Ильича подписал я. Постановление об избрании меры пресечения и предъявлении обвинения подписано моим заместителем ВЕРШИНИНЫМ.

Вопрос: В постановлении об избрании меры пресечения в отношении НЕЧАЕВА сказано, что: «...он является членом контрреволюционной шпионско-террористической группы». В обвинительном заключении сказано еще больше:

«1) В Харбине был связан с врагами Соввласти и агентами японской разведки.

2) Будучи секретным агентом НКВД являлся двурушником.

3) Был членом шпионско-террористической группы, ставящей своей целью совершение террористических актов над руководителями ВКП(б) и Соввласти».

Однако в процессе следствия ни по одному из указанных пунктов обвинения НЕЧАЕВ не был допрошен и предъявленное обвинение ему не было доказано.  Как вы можете квалифицировать этот факт своих незаконных действий?

Ответ: Я считаю своим упущением, что не проверил дело с обвинительным заключением.

Вопрос: В результате вашего, как вы указываете, «упущения» НЕЧАЕВ был расстрелян. Вы признаете, что НЕЧАЕВ был расстрелян по вашей вине, без оснований к тому?

Ответ: В этом имеется доля моей вины».


«Идут лучше, чем поляки»

Характеристика личности Иллариона Вольфсона содержится в справке по архивно-следственному делу Ивана Сорокина, начальника 3-го отдела УГБ УНКВД МО:

«…Вольфсон не знал предела своей подлой работы, аресты по харбинской организации проводил чуть ли не целыми семьями, оформлял дела как на шпионов, в число которых включал неграмотных и малограмотных женщин. На мое заявление Вольфсону об осторожном действии, он мне ответил: «А все же дела на харбинцев в центре проходят лучше, чем по полякам. Ни одного дела не завернули на доследование».

«Так же нагло Вольфсон проводил операции по харбинцам и китайцам в феврале—марте месяце 1938 г. Когда я проверял следственные дела на китайцев и пытался часть из них передопросить, то из этого у меня ничего не вышло, так как они очень слабо знают русский язык, но не глядя на это, Вольфсон их допрашивал без переводчика, после чего передавал их дела на Тройку НКВД СССР, которая приговаривала их к заключению в лагеря на разные сроки...». (ГАРФ, ф. 10035, оп. 1)

По данным «Мемориала», по «харбинскому делу» были арестованы 48 133 человека, 30 992 из них — расстреляны.

Документы, подтверждающие личную вину Вольфсона в расстрелах невиновных

понедельник, 1 июня 2015 г.

Предатели: настоящие и нет

Владимир ОВЧИННИКОВ —
специально для «Новой», Боровск
Опубликовано на сайте газеты "Новая газета" 01 июня 2015 года

Спустя 70 лет после окончания войны за пределами нашего внимания остается вопрос об изменниках Родины


Время стирает детали, поэтому любой разговор об истории, тем более военной, должен начинаться с архивов. В них мы и нашли эпизоды войны, которых нет в учебниках. Местоположение — Калужская область, Боровский район.

Я не жертва Ивана Грозного,
Мой казнитель был Джугашвили.
Ничего в моем деле серьезного,
Но статью мне, однако, пришили!
 Виктор Боков

Жертвы «бдительности»

Поэт-песенник Виктор Федорович Боков вступил в Союз писателей в 41-м, а в 42-м был призван в армию. В лагере курсантов-артиллеристов он по доносу сокурсника 19 августа был арестован «за разговоры». Последовали семь месяцев следствия и приговор — пять лет лагерей по 58-й статье («Антисоветская агитация и пропаганда»). Составом на восток Виктора отправили в Сиблаг, Сталинск, Кемеровская область. После освобождения с гражданской женой, также бывшей лагерницей, он в течение 10 лет проживал в деревне Ильино Боровского района, «101-я верста». Сибирский сиделец сочинил цикл стихотворений о сталинском терроре, заучил их наизусть и записал после освобождения. Вот начало одного: «Товарищ Сталин, слышишь ли ты нас?/Заламывают руки, бьют на следствии./О том, что невиновных топчут в грязь,/Докладывают вам на съездах и на сессиях?»
«Предателей» в армии вскрывали непрерывно, и главная задача была отыскать их рядом с собой. Если ты их не видишь и не слышишь, сам становишься врагом. Из 67 призывников-боровчан, осужденных «обоснованно», пятеро приговорены к расстрелу, остальные — к 8 и 10 годам лагерей. На сегодня они реабилитированы: состава преступления не оказалось.
Иван Калинин
Вот история красноармейца Ивана Калинина, рассказанная его сыном:
«Я — Дмитрий Калинин, родившийся, можно сказать, вопреки обстоятельствам. От троих детей и больной жены моего отца призвали на войну. Под Наро-Фоминском он проходил курс молодого бойца, учился на связиста, но затем оказался кузнецом в ремонтной танковой бригаде. По его рассказу, в ноябре 1941 года во время ужина они с другом, Василием Мартыновым, вслух удивились: «Как быстро, за четыре месяца, немцы до Москвы дошли!» По чьему-то доносу обоих осудили, на 25 лет каждого, потом снизили срок до 10 лет. Друг на лесоповале погиб (замерз), а отец благодаря кузнечной специальности выжил возле горна.
Виталий Мартынов
Через пять лет, в 1947-м, моей матери разрешили «свиданку» с отцом, после чего появился на свет я. Одно свидание, но его хватило, чтобы я остался жить вместо них на нашей прекрасной планете. А сколько неродившихся? Второе свидание было разрешено через семь лет. Мама взяла меня с собой. Поезд на станцию «Сухобезводная» прибыл ночью. Нам повезло, и на конной повозке, на которой везли посылки и почту заключенным, захватили до лагерного пункта и нас. Остаток ночи провели в доме одного из служащих лагеря, а утром нас повели на свидание к отцу. Подвели к бараку, на котором было несколько дымящихся труб. Оказалось, что это кузница. У каждого горна из шести работали по одному кузнецу и по два молотобойца. Начальник построил их, а подойдя ко мне, сказал: «Ну, сынок, ищи своего папку». Отца до этого я видел только на фотокарточке, но тем не менее я пошел вдоль шеренги дядек, вглядываясь в их лица. Отца я узнал, обнял на высоте своего роста, поднял голову и увидел, как отец утирает слезы».
Калинину и Мартынову Военный трибунал вменил «систематическое проведение антисоветской агитации, восхваление жизни советских граждан, проживающих на временно оккупированной немцами территории, и жизни в фашистской армии, возведение клеветы на политику ВКП(б) и Советского правительства». Все совпало у друзей, лишь причина убытия из армии, по данным Минобороны (сайт «ОБД Мемориал»), разная: у Калинина — «осужден», у Мартынова — две причины: «осужден» и «убит» (?). Убит спустя два месяца после осуждения?! И таких нестыковок обнаруживается 33 по 67 осужденным. Что это? Замена приговора штрафной ротой?

«Сражение» в 37-м

В большинстве своем боровчане Октябрьскую революцию не приняли. Уже в ноябре 1918 года в Боровском и соседнем Медынском районах вспыхнул антибольшевистский мятеж. Его подавили, расстреляли 21 повстанца. Отголоски мятежа, «красного террора», братской (Гражданской) войны и репрессий 30-х годов, несомненно, докатились до 1941-го. В довоенном десятилетии самым упорным был слух, что скоро будет война, иностранные армии вторгнутся в Россию, власть сменится, колхозы отменят, жизнь улучшится. Эти слухи и надежды рождались от безысходности.
По протоколам допросов видно, что жертвы репрессий не скрывали своего отношения к советской власти и, не видя другого способа избавления от нее, с надеждой отчаяния ожидали иностранной интервенции.
Михаил Лукичев, тюремное фото
Лукичев Михаил Михайлович, 1884 г. р., уроженец села Серединское, счетовод Пищеторга, арестован 7 сентября 1937 года. В уголовном деле находим его прямую речь: «Народ умирает с голоду, в кооперативах ничего нет, хлеба не дают совсем, народ ждет войны, когда слетит советская власть, живется хорошо главкам-коммунистам, которые жрут все, что угодно, а нас, крестьян, только заставляют работать на них… Советская власть мстит мне за мое прошлое, за службу в жандармском управлении. В 1931 году советская власть осудила меня на 10 лет, а теперь меня презирают, и каждый коммунист тычет в меня пальцем. После этого я ненавижу советскую власть и буду бороться с ней не на жизнь, а на смерть. Вы не думайте, что нас мало, — нас, таких, как я, очень много. Придет скоро время, когда мы сможем задушить советскую власть и ее правительство. <...> Мы сейчас живем хуже, чем при крепостном праве. Советская власть и сталинская политика направлены к тому, чтобы своими колхозами и совхозами окончательно закабалить народ, но это не удастся».
За антисоветское и пораженческое настроение Лукичев приговорен к расстрелу. Приговор приведен в исполнение 13 октября 1937 года.
За годы Большого террора таких, как Лукичев, в районе было расстреляно 80 человек, да еще проживавших на момент ареста в Москве, Московской и других областях — 30 уроженцев района. Так, готовясь к войне, «вождь» превентивно уничтожал потенциальную «пятую колонну».

Поднявшие руки

В ходе боя на ближайшем подступе к Боровску 13 октября 1941 года пехотная часть немцев вошла в соприкосновение с красноармейцами 151-й мотострелковой бригады. Об этом эпизоде немецкий источник Die 3 Division (автор Gerhard Dieckhoff, Gettingen, 1960) в главе «Захват Боровска» пишет: «Натолкнулись на советскую пехоту, из наших рядов громко закричали «Руки вверх!», и появилось много пленных. Как только русские застрелили комиссара, был послан перебежчик за линию фронта, в батальон пришло много сдавшихся в плен, их солдаты пересчитали». Немцы прошли и окружили Боровск, оборона его стала гораздо сложнее, за нее заплатили сотнями жизней бойцов 110-й и 113-й стрелковых дивизий. При захвате города и района, по данным того же источника, было взято в плен 5500 красноармейцев, из них 1600 в ходе боя за город и 3900 в ходе зачистки местности.
Оставление бойцами позиций без боя побудило в те дни Ставку Верховного Главнокомандования издать первый приказ о создании заградительных отрядов. В армиях Западного фронта этот приказ транслировался директивой штаба № 355, в ней упоминается эпизод 13 октября под Боровском. Знаменитый приказ о заградотрядах № 227 («Ни шагу назад!») выйдет 9 месяцев спустя — 28 июля 1942 года.
Причины катастрофического положения в армии в первой фазе войны анализируют, но морально-волевой фактор упоминают редко. Часть бойцов в плен сдавались почти добровольно, уповая на человечность интервентов. Полагали, что хуже, чем в колхозе, не может быть, прозябать на положении рабов не хотели.
Среди пленных сотни тысяч перешли на сторону противника и начали воевать в качестве обслуги в военной форме. После войны «вождь» добился от союзников их выдачи. В числе выданных — «власовцы», полицаи, ОУН-УПА, бандеровцы и прочие «изменники» Родины. Многих коллаборационистов отправили из лагерей союзников в свои лагеря и спецпоселения. Для сравнения скажем, что в Первую мировую противник не сумел вовлечь в свои ряды ни единой боевой единицы, которая состояла бы из граждан Российской империи. Были пленные, однако предателями они не считались.
Один из депортированных и осужденных боровчан — Каморин Егор Яковлевич, 1908 г. р., уроженец и житель д. Аграфенино, в октябре 1941 года попал в плен. Обвинение: «Будучи в плену, добровольно поступил на службу в дейст-вующую немецкую армию, а затем был передан в РОА, принял присягу на верность службы немцам и участвовал в боях против Советской Армии». По приговору Военного трибунала от 25 марта 1948 года лишен свободы на 25 лет.
В калужском Госархиве документов новейшей истории хранится около 27 тысяч дел жителей области, депортированных после войны из Германии. Около 600 из них проверку на благонадежность не прошли. Сегодня архивные дела недоступны для ознакомления, поэтому вопрос, почему генерал Власов нашел тех, кто готов был взять из рук немцев оружие, — доподлинно не исследован, но по большому счету, конечно, «не они, несчастные, изменили Родине, но расчетливая Родина изменила им, и притом т р и ж д ы» (цитата из А.И. Солженицына. «Архипелаг ГУЛАГ»).

Между молотом и наковальней

Два месяца и 20 дней район был в оккупации. Сотрудничество рядового населения с оккупантами простиралось от обязательных для всего взрослого населения различных трудовых повинностей, оброков и налоговых выплат рейху до активного добровольного взаимодействия с нацистами. С освобождением района начались аресты и допросы. Спрашивали: «Как могли открыть закрытую церковь, запустить электростанцию, шить для врага одежду, восстанавливать железную дорогу, расчищать от снега дороги, пускать на постой, оказывать бытовые услуги?» — и самое главное: «Как могли клеветать на советскую власть?» Но не спрашивали, а можно ли было в принципе не общаться с оккупантами, когда каждый их приказ заканчивался словами: «За неисполнение — расстрел»? Можно ли не умереть с голода, не имея никакого дохода?
Сито фильтрации прошли не все. Факты трактовали не в пользу обвиняемых. И снова — расстрелы и лагеря. Впоследствии по пересмотру дел реабилитированы были 156 боровчан, из них 29 — расстрелянных. Вслед за «изменниками» и «пособниками» карательные меры настигли членов их семей. Член семьи — и состав преступления налицо. 42 женщины-боровчанки были сосланы в Красноярский край. С ними отправились и их дети.
Галина и Павлик Корнеевы
с родителями
«Трагедия нашей семьи, — рассказывает Галина Пафнутьевна Парфенова (Корнеева), — пришла с войной. Отца, Корнеева Пафнутия, обвинили в измене Родине. Из уголовного дела, с которым я знакомилась в калужском КГБ в 1994 г., узнала, что при наступлении немцев часть, в которой был отец, попала в окружение где-то под Наро-Фоминском. Бойцы стали выходить из окружения, некоторые из них вышли на Боровск. Немцы тогда еще не взяли его. Отец вернулся к себе домой. Надо было кормить семью, он пошел работать на фабрику, запущенную немцами. Работать на немцев или умереть с голоду — вся альтернатива. Когда вернулись наши, отца арестовали и увезли в Серпухов. <...> В Серпухове отца приговорили к расстрелу. <...>Реабилитировали отца в 1994 г.
До войны отец работал начальником караула в пожарной части. Я его очень любила. Мама до войны работала в райфо. В декабре 42-го нам объявили, что нас — маму, брата и меня — высылают из города как членов семьи изменника Родины. Мне было шесть лет, брату Павлику — восемь. На сбор дали 24 часа, брать с собой ничего не разрешили, кроме одежды. Погрузили в вагоны-телятники, по восемь семей в вагон. Внутри вагона была печка-буржуйка, но все равно мы мерзли. За Челябинском наш поезд остановился на полустанке, и подошел другой эшелон, двери вагона раздвинулись, и из него стали выносить трупы и складывать штабелями. Это были замерзшие трупы пленных немцев. У меня до сих пор в глазах стоит эта картина. Привезли нас в Абакан. Мороз стоял 55 градусов. Какие мытарства нас ожидали в ссылке, отдельная история».
Те, кого называют термином «изменники Родины», разумеется, не составляют единую общность. Не умолчим о тех, кто из ненависти к советской действительности или от страха выдавал своих. Корягин Иван Иванович, житель д. Кириллово, выдал немцам 20 красноармейцев, прятавшихся в его и в колхозном сараях; Трифонов Никита Федорович, житель д. Колодези, выдал 15 красноармейцев; Степанов Дмитрий Григорьевич, уроженец д. Борисово, отказывал в ночлеге бойцам, идущим из окружения, следил за колхозниками, чтобы не пускали на ночлег. Обойдемся без дальнейшего перечисления.
В Архиве УФСБ находятся 93 дела на боровчан, признанных не подлежащими реабилитации. Родина-прокурор наказала их в 42-м, расчетливая Родина-прокурор и в наше время не прощает. Из 93 30 были приговорены к расстрелу. В основном это старосты, их помощники и десятские («десятский» — выборный от 10 дворов). Избирались они самими сельчанами. Значит, сельчане считали их лучшими. В положении между молотом и наковальней эти выборные нередко ценой своего существования помогали, а то и спасали своих односельчан. Но если лучшие оказались «предателями», то тогда, выходит, и сам народ «предатель». Зададим вопрос: может ли народ быть предателем? Кого он предает?

За родину! За Сталина?

Цифры репрессированных по Боровскому району — лишь капля в море расстрелянных, загубленных в лагерях, погибших от голода и холода. Все это никак не приближало, а отдаляло конец войны. Мы победили вопреки всему, что произошло с 1917 года. Конечно, не все понимали ход истории, но инстинкт освобождения от захватчиков доминировал.
Противников режима до войны называли врагами народа, а в годы войны — предателями Родины. Были среди них и настоящие герои, не принявшие позиции «от нас ничего не зависит», герои, если осмеливались идти против Сталина. Современный миф о генералиссимусе негатива не терпит: он-де не убивал никого, не устраивал Голодомора, не подписывал пакт Молотова—Риббентропа, не нападал на Финляндию и Польшу, не растлил репрессиями душу народа, а поднял страну, построил заводы, снизил цены, выиграл войну, сделал СССР сверхдержавой. «Заслуги» Сталина — так сказать, обратная сторона Победы.
Революция и репрессии приучили старшие поколения молчать о прошлом. Опасались за себя и за судьбы детей. Страна опоздала многим нашим землякам рассказать о судьбах близких им людей. Эти люди должны быть названы, их родственники до сих пор надеются что-то узнать.

воскресенье, 31 мая 2015 г.

Как репрессировали советских греков

Владимир ВОРОНОВ
Опубликовано на сайте газеты "Совершенно секретно" (№ 18/347) 31 мая 2015 года

«ГРЕЧЕСКАЯ РАЗВЕДКА» И «КУЛАКИ-ТАБАКОВОДЫ»


Особая страница сталинских репрессий – так называемые национальные операции НКВД. Это когда людей пачками брали (и чаще расстреливали, чем отправляли в лагеря) не за сомнительное социальное происхождение или «нехорошие» разговорчики системы «анекдот», а за «не ту» национальность. Не вообще за любую национальность, не совпадающую с титульной рабоче-крестьянской, а за «иностранную»: эти карательные операции провели по линиям всех стран «враждебного» окружения.

Основным критерием для ареста здесь было самое легкое подозрение в наличии любого рода, вида или типа связи с любым иным государством, включая дружественную Туву и союзную Монголию. Главный критерий такой «преступности» – национальность. Причем речь шла именно о советских гражданах, а вовсе не об иностранцах как таковых, законно пребывающих на территории СССР (ибо тех, кто сначала прибывал в Советский Союз, а затем и пребывал там незаконно, за это и брали).

Самой массовой и кровавой стала «польская» операция. Помимо нее, были проведены следующие операции: «румынская»; «латышская» – ее сначала распространили на эстонцев, литовцев и финнов, но затем провели отдельную «финскую» операцию; «немецкая»; «болгарская» и «македонская»; «корейская»; «китайская». Были проведены даже «иракская» операция и «афганская». Провели и «греческую». Причем греков «брали» не только российских (в смысле, советских), но и «греческих» – граждан Королевства Греция, находившихся в СССР на вполне легитимных основаниях.

11 декабря 1937 года за подписью народного комиссара внутренних дел СССР, Генерального комиссара государственной безопасности Николая Ежова в местные управления НКВД ушла директива за № 50215 о начале очередной «национальной» операции.

Директива гласила: «Материалами следствия устанавливается, что греческая разведка ведет активную шпионско-диверсионную и повстанческую работу в СССР, выполняя задания английской, германской и японской разведок.

Базой для этой работы являются греческие колонии в Ростовской-на-Дону и Краснодарской областях Северного Кавказа, Донецкой, Одесской и других областях Украины, в Абхазии и других республиках Закавказья, в Крыму, а также широко разбросанные группы греков в различных городах и местностях Союза».

«Наряду со шпионско-диверсионной работой в интересах немцев и японцев греческая разведка развивает активную антисоветскую националистическую деятельность, опираясь на широкую антисоветскую прослойку (кулаки-табаководы и огородники, бывшие торговцы и предприниматели, контрабандисты, спекулянты, валютчики и другие) среди греческого населения СССР».

Греческая разведка – это, конечно, страшная сила, особенно при опоре на кулаков-табаководов, куда уж там до нее всем остальным, вместе взятым! Потому «в целях пресечения деятельности греческой разведки на территории СССР» нарком Ежов и приказал «15 декабря сего года одновременно во всех республиках, краях и областях произвести аресты всех греков, подозреваемых в шпионской, диверсионной, повстанческой и националистической антисоветской работе».

Критерии ареста были предельно просты: «аресту подлежат все греки (греческие подданные и граждане СССР) следующих категорий:

а) находящиеся на оперативном учете и разрабатываемые;

б) бывшие крупные торговцы, спекулянты, контрабандисты и валютчики;

в) греки, ведущие активную антисоветскую националистическую работу, в первую очередь из среды раскулаченных, а также все скрывшиеся от раскулачивания;

г) политэмигранты из Греции и все греки, нелегально прибывшие в СССР, независимо от страны, из которой они прибыли;

д) все осевшие на территории СССР греки, так называемые закордонные агенты ИНО НКВД и Разведывательного управления РККА».

По сути, речь идет об аресте огромного количества российских (советских) греков: кто же из них, особенно в портовых городах, когда-то не приторговывал, не спекулировал, не ходил на своей лайбе за турецкой контрабандой и тем паче не держал около домика свой огородик?! Хотя, конечно, особо примечателен последний пункт: прямой приказ об аресте абсолютно всех разведчиков-нелегалов разведки как военной, так и собственно чекистской, греков по национальности.

А ведь у обеих советских разведок были тогда довольно неплохие позиции на Балканах, вообще в Черноморско-Средиземноморском бассейне, которые в значительной степени обеспечивали именно агенты-греки. И вот теперь их брали всех! Точнее, тех, кто был тогда не на задании, а дома. То есть с риском для жизни выполнил задание советской разведки товарищ грек где-нибудь в Турции, Румынии, Болгарии, Испании, Италии или Франции, вернулся в родные пенаты передохнуть или получить очередное задание – к стенке.

Директива Ежова указывала «особое внимание обратить на тщательную очистку от перечисленных выше категорий предприятий и цехов оборонного значения, электросиловых предприятий и сооружений, всех видов транспорта, в особенности портов, армии, флота, войск НКВД и аппаратов органов НКВД».

Также было приказано «одновременно с развертыванием операции по арестам проводить энергичную следственную работу с целью исчерпывающего вскрытия всех очагов и линий шпионско-диверсионной, повстанческой и националистической работы греческой разведки, обращая особое внимание на вскрытие всех связей агентуры греческой разведки с разведками английской, немецкой и японской».

Правда, особо оговаривалось, что «при необходимости производства арестов лиц командного и начальствующего состава, имеющих военные и специальные звания, а также специалистов и лиц, входящих в номенклатуру ЦК, запрашивать санкцию НКВД СССР». Рассылаемую от имени наркома директиву своей подписью заверил оперативный секретарь ГУГБ НКВД СССР комбриг Ульмер.

Точное количество попавших под эту «греческую» метлу НКВД не установлено и поныне. Но известно, что наиболее кровавыми «греческие» операции оказались в Донецкой области и Краснодарском крае. Лишь на Украине и только по делам «греческих контрреволюционных организаций» в 1937–1938 годах было арестовано 5474 человека, причем только в одной-единственной Донецкой области лишь в январе – октябре 1938 года по приговорам ОСО и «тройки» было расстреляно как минимум 3470 греков. А только в Краснодарском крае в 1938 году было репрессировано 5767 греков. Причем практически все, судя по пометкам в списке, были расстреляны, лишь буквально сотне-другой «повезло» – их отправили в лагеря.

В общей сложности сегодня можно говорить, что в декабре 1937 – мае 1938 года в рамках «греческой» операции НКВД было только расстреляно примерно 22 тысячи греков: 99 % «греческих» расстрелов пришлись именно на 1938 год. Была ли в этом хоть какая-то логика, хоть какие-то мало-мальски реальные резоны? Да никаких. Или, если хотите, такие же, как и при расстрелах чекистами сотен тысяч всех прочих советских граждан.

Кстати, о нашем комбриге – который Ульмер и который завизировал эту бумагу. Он ведь тоже попал аккурат под эту раздачу, правда, не «греческую», поскольку по национальности был шведом, а родился в Ревеле – на тот момент это был уже Таллин, столица вражеской Эстонии. Так что товарищ, который, как оказалось затем, нам вовсе не товарищ, попал сразу по двум вражеским национальностям!

К тому же и золотопогонник, поскольку в свое время окончил школу прапорщика и успел поносить офицерские погоны в царской армии. Правда, он исправился, пошел сначала военспецом в Красную Армию, а потом хорошо взлетел по линии пограничных войск ОГПУ. Но пришло и его время платить по счетам: 20 апреля 1939 года его арестовали – товарищ Берия как раз чистил вверенные ему конюшни от всякой ежовской братии.

Но тогда Ульмеру повезло, хотя и относительно: всего лишь дали 15 лет лагерей по статьям 58–7 (подрыв государственной промышленности, транспорта, торговли, денежного обращения или кредитной системы, а равно кооперации, совершенный в контрреволюционных целях), 58–8 (террористические акты, направленные против представителей советской власти или деятелей революционных рабочих и крестьянских организаций) и 58–11 (всякого рода организационная деятельность, направленная к подготовке или совершению предусмотренных в настоящей главе преступлений).

В местах заключения он и умер, если верить официальной справке. В 1955 году приговор, правда, отменили, гражданина бывшего комбрига посмертно реабилитировали… Такой вот шведско-эстонско-чекистский довесок к этой «греческой» истории.