Полковник кричит часовому: «Стреляй!» — часовой говорит: «Не могу!»

Алексей Тарасов
Опубликовано на сайте Газеты "Новая газета", спецвыпуск "Правда ГУЛАГа" 20.02.2013 г.

60 лет назад в СССР началось мощное невооруженное давление на власть. И хотя восстание в Горлаге подавили, восставшие одержали победу: режим тогда реформировался. Об этом — Норильский завет

Указом Путина 2013-й объявлен Годом окружающей среды. Еще это Год Китая в России, Год голландской культуры, Год Германии и т.д. Нынешнее российское государство не планирует никаких значимых массовых мероприятий к юбилею крупнейшего и самого продолжительного народного восстания против сталинизма: 60 лет назад над Горным лагерем (Особлагом № 2) МВД СССР — Норильским спецлагерем для «особо опасных преступников» — взметнулись черные флаги. Нынешнее государство, по-видимому, не хочет напоминать об опыте ненасильственного сопротивления режиму: несмотря на провокации органов, политзаключенные отказывались от попыток вооружить их и как могли предотвращали запланированные властями побоища, поджоги и взрывы на территории Горлага.

Грицяк Евгений Степанович

Малевич Ядвига Викентьевна, узница Горлага
и участница сопротивления

Шамаев Борис Александрович, глава повстанческого
комитета 3-го л/о

Один из руководителей сопротивления — Евгений Грицяк свидетельствует о многочисленных эпизодах презрения к насилию и самопожертвования политзэков: при штурме зоны один каторжанин, отняв у срочника автомат, разрядил магазинную коробку и бросил ее в одну сторону, автомат — в другую. В эти же минуты погиб бывший капитан румынской армии, ставший советским з/к: его вызвали для оформления документов на освобождение, когда восстание уже началось. На проходной он заявил: так как его срок заключения закончился, он не принимает участия в этой борьбе. Но до ее окончания не может выйти из зоны, поскольку не хочет нарушить установленного его друзьями принципа неповиновения. Имени того офицера, поплатившегося за благородство жизнью, мы уже не узнаем никогда. Как и имена многих других з/к, на протяжении нескольких недель пикетировавших проходные, чтобы не допустить в зоны надзирателей и конвоиров. Не сходя с места, з/к стояли в 20 метрах от направленных на них пулеметных стволов.

Это была акция гражданского неповиновения, коллективного протеста и непротивления злу насилием. Нынешний режим не прочь напоминать о кровавых революционных/контрреволюционных ужасах: дескать, возмущение режимом только в них, только в террор и насилие и могут выливаться — в наших-то палестинах. Государственники молчат о юбилейных датах, составляющих славу народов бывшего СССР и ясно свидетельствующих, что одной крепостью духа горы можно если и не сворачивать, то подтачивать. Пусть не за час, не за день.

Впрочем, самим нам говорить об этом пока не мешают.

Солженицын в «Архипелаге» о норильском бунте 1953-го сказал: «Была бы отдельная глава, если бы хоть какой-нибудь был у нас материал». За последние десятилетия «Мемориал» собрал немало свидетельств о тех событиях. Это, конечно, не первое восстание (еще летом 36-го взбунтовался порт Нагаево на Колыме) и, быть может, даже не самое массовое. Однако его характер уникален: это была беспрецедентная эпическая история гражданского невооруженного давления на власти, ненасильственной оппозиции режиму — и лагерному, и государственному. Политзэки требовали либерализации советского строя.

Исследователи говорят, что называть события в Горлаге «антисоветским мятежом», «забастовкой», «анархией», как это делали лагерные начальники, прокуроры и суд, — неверно. Да, узники пошли и на забастовки, и на голодовки, выдвигали и политические требования, однако их протест перерос в нечто большее. Это были несколько недель демократии. З/к быстро сформировали во всех шести лаготделениях (л/о) — в каждом от 3,5 до 6 тысяч человек — руководящие органы (комитеты), куда вошли представители национальных групп и землячеств. В 1-м л/о обстановку контролировало «представительство»: в него вошли делегаты не только нацгрупп, но и бригад, бараков. Органы лагерного самоуправления следили за соблюдением демократических процедур в жизни зэковской республики. Комитеты вырабатывали список требований к московской комиссии — ее ждали с надеждой; готовились к переговорам. Нормальную жизнь удалось поддерживать благодаря 1 тысяче (или чуть больше) активистов. Всего в восстании в той или иной мере участвовало более 20 тысяч человек: к Горлагу присоединились и несколько л/о Норильлага — Норильских исправительно-трудовых лагерей.

Некоторые штрихи — из массива свидетельств и архивных документов, собранных и обнародованных Норильским, Красноярским, Новосибирским обществами «Мемориала»; из воспоминаний Е. Грицяка — он, бывший лидер молодежной патриотической организации запада Украины, руководил сопротивлением в 4-м л/о. И, конечно, из материалов, собранных главным, самым кропотливым и дотошным исследователем восстания в Горлаге — норильчанкой Аллой Макаровой. Именно ее мы должны благодарить за найденные крупицы того времени и за восстановленную по этим крупицам правду.

В сентябре 1952-го в Горлаг прибывает этап из 1200 политзэков, участников недавних протестов в Экибастузе. Вновь прибывших раскидывают по различным отделениям, и они становятся своеобразным катализатором дальнейших событий, накаляя лагерную атмосферу. Воздуха неповиновения уже глотнули и переведенные в том же 52-м з/к Ухтижемлага, строители «мертвой» железной дороги Салехард — Игарка, Омскстроя: всех их бросают в Норильск после массовых беспорядков, голодовок. Это были качественно иные души, чем в лагерях 30-х. У многих за плечами были фронт, партизанство, участие в национальных повстанческих движениях Прибалтики и Западной Украины.

В норильских лагерях вообще собрали Вавилон —  68 национальностей: депортированные чеченцы, греки, крымские татары, немцы Поволжья, интернированные японцы, пленные китайцы, венгры, участники зарубежного сопротивления — из Польши, Чехословакии, Югославии, Франции. Но костяк восстания образует именно карагандинский этап, непокоренные души западных украинцев.

Первой попыткой найти общий язык и взаимное доверие с ними для русских становится подготовка фантастического — в условиях Арктики — и потому не состоявшегося побега трех з/к на Запад ради информирования мира о порядках в ГУЛАГе и в СССР. От украинцев-самостийников этим проектом занимался Грицяк, от русских — бывший старший офицер Петр Дикарев.

Вот как вспоминал о лагере А. Байло (записал А. Бабий, Красноярский «Мемориал»): «К весне 53-го гайки закрутили — дальше некуда. Письмо — раз в год, свидания вообще запретили. На окнах решетки, в десять вечера барак закрывают, а туалет — на улице, параш у нас не было. Ну я уж не говорю о номерах: номера — самое обидное. Сначала номера пришивали, а потом отпороли, стали прямо на бушлате краской писать. А нашу бригаду как раз перевели в ночную смену, мы строили город, Норильск. Ночная смена хуже дневной, хоть и за Полярным кругом: придешь с работы, там то шмон, то что-нибудь еще, так и не спишь. И никакой надежды: Пахан, Сталин то есть, подох — а ничего не меняется».

Арсений Рогинский на "Эхе Перми"

Ведущий: Нина Соловей
Программы / Биография
Опубликовано на сайте "Радио Эхо Москвы. Пермь" 17/02/2013

Скачать Интервью Рогинский (10.45 Мб)

Гость: Арсений Рогинский, российский историк, правозащитник, председатель правления общества «Мемориал».

В студии ведущая Нина Соловей. За пультом звукорежиссера Мария Зуева. Как правило, в программе «Биография» мы встречаемся с людьми, которые, так или иначе, имеют отношение к Перми, а точнее люди, о которых мы говорим – вот это пермяк. Но, безусловно, с нашим городом связаны и судьбы, и деятельность людей, которые не только живут в Перми и которые не только могут быть интересны за пределами нашего города. Я не могла не воспользоваться поводом и с удовольствием пригласила сегодня в нашу программу замечательного гостя - российский историк, правозащитник, общественный деятель, председатель правления историко-просветительского и правозащитного общества «Мемориал» Арсений Борисович Рогинский. Приятно, что в этот день, когда вы приехали в наш город, это было вчера, солнце светит.

Арсений Рогинский: Вы знаете, удивительно, после хмурой Москвы такое счастье.

Арсений Борисович, вы приезжаете в наш город, конечно, не только потому, что солнце светит, мне нравится архитектура этого города, но ведь есть и поводы, которые вас заставляют садиться на самолет и лететь к нам.

Арсений Рогинский: Я бываю в Перми несколько раз в год обычно. И это связано со многими обстоятельствами. Во-первых, здесь действует, с моей точки зрения, очень эффективная, интересная организация – это здешний пермский «Мемориал» во главе с Александром Калихом и Робертом Латыповым. И по их приглашению я здесь бываю. Здесь есть целый ряд других общественных организаций. Вообще до недавнего времени, хотя пермяки отбрыкивались, мы говорили, что Пермь – это гражданская столица России. Здесь есть много других общественных организаций. Вот пермская гражданская палата, такой центр «ГРАНИ», широко известный далеко за пределами Перми. Ну и, конечно, для меня самое важное – это то, что недалеко от Перми, сравнительно недалеко единственный в стране бывший лагерь, музей ныне «Пермь-36», где я тоже бываю. Но сейчас я и не по тому, и не по другому, и не по третьему поводу, а совершенно по особенному. В Перми вышла книга, которую я на самом деле еще не читал, и завтра будет ее презентация «Пермь. Топография террора». Это очень важная история. Дело в том, что мы же живем с вами в городах, которые пропитаны террором. Ну вот возьмем Москву. Там только расстреляли за советский период примерно тысяч сорок человек и еще втрое больше были арестованы и отправлены в ГУЛАГ. Пройдитесь по городу, вы увидите ли какие-нибудь мемориальные доски, посвященные этим людям? Если они и будут, то там не будет, что эти люди жертвы репрессий. Будет сказано: здесь жил маршал такой-то, или здесь жил главный режиссер такой-то. То есть в городе, вот реально в его обличии очень мало, что есть от прошлого. Поэтому люди ходят и вот об этом трагическом прошлом нашем ничего не знают. А как выйти из этого положения? Расставить всюду мемориальные доски? Во-первых, это и трудно, и дорого, и почти невозможно. Наставить памятников? Это тоже необыкновенная сложность. Это нужно, всё нужно. Но есть первый шаг: нужно посмотреть на свой город с этой точки зрения.

Но знать об этом нужно все равно.

Арсений Рогинский: Знать об этом нужно все равно. И я совершенно рад, что в Перми вышла такая книга. Это нечто вроде путеводителя, не маленького – 250 страниц, где сказано и о местах, где производились раньше следствия, и где людям было очень худо, и о бывших тюрьмах, и о бывших лагерях на территории Перми, даже о бывших «шарашках». Это специальные конструкторские бюро, состоящие из заключенных на территории Перми. И о местах, где жили наиболее известные пермяки и жертвы репрессий. Это очень серьезно. Понимаете, городу возвращается его прошлое, вот в том аспекте. Таких книжек очень много существует в Европе про разные города, и почти что не существует в нашей стране, которая пострадала-то от террора от советского не меньше, чем от других терроров пострадали разные города в других странах. И вот, наконец, в Перми появляется эта книга. Автор – пермский известный историк Сергей Шевырин. Все это сделано как-то, по-моему, с участием и вообще подготовил пермский мемориальный музей «Пермь-36». Завтра презентация. Это радостный, для меня достойный повод. Вот сейчас мне дали только что книжку, наконец, буду вечером читать и думать, если придется говорить завтра, о чем на этой презентации говорить.

Арсений Борисович, но ведь вы и в своей деятельности довольно часто, даже чаще, чем я, например, в эфире сталкиваюсь с такой фразой и высказыванием: зачем нам это знать, зачем нам это? Ну было и было, давайте запомним. Есть у нас путеводители, грубо говоря, «Пермь литературная», «Пермь Пастернака» у нас есть путеводитель, про Юрятин, «Пермь музыкальная». А тут вроде бы не очень приглядная история. Что отвечать людям?

Арсений Рогинский: Это все зависит от того, какая, с нашей точки зрения, должна быть память. В принципе, существует такое понятие – историческая политика или политика памяти. Что это такое? Вот посмотрите на государственную политику в одной, другой, третьей области. Вы сразу разберетесь, что к чему. А вот если посмотреть в области политики памяти, на что, собственно, надо смотреть? Давайте посмотрим, какие памятники и кому воздвигаются, именами каких людей называются улицы, например, какие даты отмечаются. Какие не отмечаются, какие даты, как бы, становятся которые общефедеральные или даже региональные, чему посвящается что-то в музее, и так далее, и так далее, каких ветеранов поддерживают, каких не поддерживают. И вот в этом во всем сказывается некая политика памяти. И тут-то мы и находим ответ на ваш вопрос. Понимаете, выстраивается такая политика памяти, которая, как бы, имеет опору только в одном – истории: у нас было славное прошлое. Мы всегда шли от победы к победе. Мы всегда побеждали. Вот у нас все было замечательно и тогда, и тогда, и тогда, и тогда. Действительно, побед было много. Но была трагедия, было страшное и постыдное прошлое наше, связанное с террором. Миллионы (о цифрах можем поговорить, а можем не говорить) людей, ставших жертвами, то, что имеет последствия сегодня. Вопрос: надо это помнить или не надо?

Но ведь это зависит очень от политики государства и от идеологии государства, которое считает, что это нужно сегодня помнить, а вот это фальсификации истории, говорят.

Арсений Рогинский: Совершено правильно вы говорите. Казалось бы, все зависит от политики государства, но на самом деле общество имеет возможность и право как-то на это влиять. Так вот все-таки главный вопрос: мы хотим воспитывать черно-белого человека? Вот с очень простой памятью, вот с этой памятью - все позади было хорошо, сегодня тоже хорошо, а завтра будет еще лучше. Или того человека, который будет говорить: боже, какая трудная и сложная у нас история, сколько в ней мучительного и неразрешимого. Будет пытаться совместить эти самые разные вещи. То есть мне-то кажется, что воспитываться должен человек не просто… понимаете, невозможно помнить всё, но помнящий вот эти разные стороны – и славные, и теневые, скажем так, и черные страницы, соединяющий их в своем сознании, этот сложный человек только тогда может извлечь уроки вот из этого прошлого. И только тогда может быть возникнет какое-то нормальное государство.

Лагерь для ЧСИР

Фаина Мастинская
Опубликовано на сайте STOP-NEWS.com 14/02/2012

ЧСИР – члены семьи изменника родины.

Мне уже много лет. Пора подводить итоги... 

И, как у всех стариков это бывает – приходят воспоминания. 

Какая жизнь прожита, чего только в ней только не было! 

Начиная от голода и разрухи, когда мы вернулись в Николаев из эвакуации в 1944 г., глубоких бомбовых воронок в самых неожиданных местах, освещения лучиной, потом керосиновой лампой, 2-3 смены работы школ, техникумов, институтов, самодельных тетрадей из бывших плакатов, а то и записей уроков и лекций между строками каких-то брошюр и так далее. 

И вот я дожил до появления телевизоров, видео, компьютеров, мобильников, полётов туристов в космос, дожил до самого невероятного: до крутого поворота от строительства социализма в нашей стране к капиталистическому пути развития и до развала СССР.

Иногда я перечитываю на пожелтевших от времени листочках надиктованный мной текст, напечатанный моим сыном на старенькой печатной машинке, воспоминания о моей работе врачом, в лагере ГУЛАГа «Алжир» с 1951г. и в течение трёх лет.

Уж очень мой сын просил оставить воспоминания для его детей - моих внуков.

Вот этот текст.

Мы с Сашкой Сипягиным уже третьи сутки, с пересадками, едем в поезде из Одессы в Казахстан, в какой-то город Караганду.

Весь наш курс, кроме замужних и беременных студенток, был в принудительном порядке после окончания учебы в Одесском мединституте направлен на работу в Главное управление исправительно-трудовых лагерей и мест заключений ГУЛАГ при МВД СССР.

Отказываться от такого назначения никто не посмел, было это очень опасно. Из возможных принудительных направлений на работу мы с Сашкой получили более-менее приемлемые, не на Чукотку или Дальний Восток, а в Среднюю Азию.

Кое-что я прочёл про эти места. Климат плохой, резко континентальный, зимой морозы до 30-40 градусов, холодный ветер весной и осенью, летом жара, выше 30 градусов, почти что нет осадков.

Вокруг Караганды угольный бассейн, шахты, а возле близкого Экибастуза уголь лежит сразу под поверхностью и его добывают открытым способом. Пугало только одно - придётся лечить преступников. Но кто-то же их должен лечить…

Позади осталась послевоенная, полуголодная, но интересная и веселая студенческая жизнь. На перроне родители, которые плакали, провожая меня в дальний путь, потерявшие уже своего старшего сына, моего брата Володю, погибшего на фронте. Они мечтали, что я буду работать в своем городе Николаеве, рядом с ними.

В Управлении МВД Караганды нас с Александром Ивановичем Сипягиным направили на работу в лагерь с непривычным названием «Алжир» системы Карлаг, который находился в 25 км от г. Акмолинска, теперь это столица Казахстана Астана.

Уже на месте, после приезда в лагерь, выяснилось, что его название - это аббревиатура и расшифровывается так – Акмолинский лагерь жён изменников родины, где сидели их матери, жёны, сёстры, родственницы.

Это был самый большой - около 3 тысяч заключённых, из 4 женских лагерей системы Гулага. Самый большой женский лагерь он был потому, что размещался на территории нескольких посёлков, где до того размещались спецпереселенцы: раскулаченные, священники, монахи, татары, литовцы, эстонцы, западные украинцы, из Грузии, Молдавии, Крыма, Украины, Белоруссии, Прибалтики.

С этими спецпереселенцами власти особо не церемонились, нам рассказали, что перед их выселением из этих поселков расстреляли 12 монахинь всего лишь за пропаганду религии. Печально знаменитым этот лагерь был потому, что после выселения спецпереселенцев сюда - за двойной ряд колючей проволоки, между которыми ходили конвоиры с собаками, начали прибывать в поездах жёны, сёстры, родственницы арестованных маршалов, генералов, наркомов, ученых, писателей, врачей, инженеров, агрономов, раскулаченных хуторян и иностранцев, общественницы, художницы, балерины.

Ни я, ни Сашка слыхом не слыхали, понятия не имели ни о чём таком, о существовании таких огромных концентрационных лагерей, об арестах ни в чем не повинных ЧСИР (членов семей изменников родины), недаром еще в Управлении МВД с нас взяли подписку о не разглашении.

Боже мой, что же это такое было! У нас глаза лезли на лоб, и волосы вставали дыбом. Несколько тысяч несчастных женщин, у которых отобрали всё – детей, семью, свободу, нормальную жизнь.

Только через полгода они имели право, по приговору, писать письма и искать своих детей и родственников. А ведь они еще не знали, что у большинства из них, ранее их арестованные мужья – расстреляны.

Даже тем женщинам, которые отсидели свои сроки и выходили из лагеря, им запрещалось жить в 23 городах страны. Найти своих детей, практически, было невозможно, так как в детдомах, куда рассылали их малолетних детей, им давали другие имена.

Только недавно я прочёл такую статистику: всего у арестованных ЧСИР было отобрано и распределено по детдомам более 25 тысяч детей.

Праздник людоедов

Михаил НАКОНЕЧНЫЙ, 
аспирант Санкт-Петербургского Института истории Российской академии наук, г. Псков
Опубликовано на сайте газеты "Псковская губерния" №5 (627) 06-12 февраля 2013г.

Федеральная служба исполнения наказаний торжественно и радостно отметила 75-летие Усольлага

На минувшей неделе по новостным ресурсам прошла относительно незамеченной, казалось бы, достаточно безобидная информация о празднике в управлении федеральной службы исполнения наказаний, со ссылкой на пресс-службу ГУ ФСИН РФ по Пермскому краю. Процитирую: «В Соликамском отделе ГУ ФСИН РФ по Пермскому краю отметили 75-летие Усольлага – одного из первых лагерей системы ГУЛАГ. В январе 1938 года в Усольском ИТЛ НКВД СССР были заложены традиции, которые имеют ценность и в нынешнее время. Это верность Родине, взаимовыручка, уважение к ветеранам. Усольлаг это тысячи километров дорог, сотни лесных поселков, более 60 тыс. сотрудников, рабочих и служащих, трудившихся на протяжении 75 лет, это школы, детсады, клубы. В какое лихолетье был образован Усольский ИТЛ, через сколько тяжких испытаний прошел! Какое мужество за это время проявили его руководители, аттестованный и вольнонаемный состав, чтобы учреждение встало на ноги и успешно решало производственные и социальные задачи», – поделился воспоминаниями заместитель председателя краевого совета ветеранов ГУФСИН России по Пермскому краю Сергей Ерофеев.

УФСИН в музее Усольлага продемонстрировал прямую линию
 преемственности своих достижений от ВЧК-ГПУ-НКВД.

Пермские новости показали небольшой сюжет по краевому ТВ, посвященный этому событию: «Сегодня исполнилось 75-лет со дня основания со дня основания Усольского управления лесными исправительными учрежденииям. В честь памятной даты в бывшем управлении Усольлага состоялось торжественное мероприятие. Наш корреспондент побывал на празднике».

В сюжете празднично сообщают о том, что за время существования управления было обработано 100 млн. кубометров древесины. В конце двухминутного сюжета повествуется о том, что для гостей на юбилее Усольлага заиграла живая музыка – была приглашена саксофонистка.

Предлагаю читателям для независимого анализа краткий исторический обзор, чтобы осмыслить этот, по меньшей мере, примечательный “юбилей” и оценить в полной мере этот «праздник души и сердца».

Холод февраля 1938 года

С середины 1937 г. система мест заключения оказалась в новых условиях. Власть развязала массовый террор в самых жестоких формах. Достаточно отметить, что число расстрелянных увеличилось с 1 118 в 1936 г. до 353 074 в 1937 г. [ 1]

В места заключения хлынул невиданный поток людей. За 9 месяцев (с 1 июля 1937 г. по 1 апреля 1938 г.) число заключенных в ГУЛАГе увеличилось более чем на 800 000, превысив 2 миллиона единовременно сидящих.

Во второй половине 1937 г. и в 1938 г. для руководства страны важнейшей стала карательная функция мест заключения, куда теперь «сбрасывали» избежавших расстрела.

Для самого же ГУЛАГа главными проблемами стали прием, размещение, организация охраны и создание хотя бы видимости трудового использования этого гигантского потока людей [ 2].

Первым следствием новой репрессивной политики была поспешная организация уже в августе 1937 г. сразу семи (!) лесозаготовительных лагерей (Ивдельского, Каргопольского, Кулойского, Локчимского, Тайшетского, Томско-Асинского и Устьвымского) с одновременной реорганизацией Лесного сектора ГУЛАГа в Лесной отдел [ 3].

Уже в октябре 1937 г. в САНО (санотделе) ГУЛАГа появляются первые сведения о смертности заключенных [ 4].

К 1 января 1938 г. в них находилось более 80 000 заключенных. В начале 1938 г. добавляются еще шесть лесных лагерей: Вятский, Красноярский, Онежский, Северо-Уральский, Унженский и интересующий нас Усольский ИТЛ, 75-летие которого с такой помпой отметили несколько назад в Перми.

Вероятно, решение организовать именно лесные лагеря было обусловлено чисто экономическими причинами. Лесозаготовительные работы, по крайней мере на первом этапе, не требовали капиталовложений и подготовленной проектно-сметной документации; обустроить лагеря можно было, используя в основном местные материалы; большое количество крупных лесных массивов по всему северу европейской части страны и в Сибири позволяло хотя бы частично рассредоточить заключенных [ 5].

Скоропалительность этих решений, связанных с проведением репрессивных операций, необеспеченность соответствующими ресурсами привели к тому, что заключенные, переброшенные в новые лесные районы, оказались в тяжелейших условиях.

Статистические отчеты ГУЛАГа, касающиеся новых лагерей, скупо свидетельствовали о трагедии, разыгравшейся в лесных районах Севера и Сибири. Декабрь демонстрирует резкое увеличение смертности (Усольлаг был основан в феврале 1938 года).

Невероятно высокой была смертность среди заключенных лесных лагерей в 1938 г., в том числе и Усольского.

В декабре, согласно отчетным данным, общая смертность по новообразованным лагерям составляла 2415, в январе 1938 г. – 3 343, в феврале – 3 244, в марте – 3 040 человек.

Это составляло в среднем чуть меньше половины заключенных, числившихся умершими за этот период по всем лагерям (в декабре 1937 – марте 1938 гг. около 26 тыс. человек [ 6].

Результаты создания новых лагерей, в том числе и широко праздновавшего свой юбилей, были ужасающими – за первые полгода существования более 12,5 тысяч умерших, 1 272 беглеца, более 20 тыс. нетрудоспособных, в том числе около 5 тыс. инвалидов [ 7].

Лично для меня катастрофические лесные лагеря 1938 г. имеют особое значение: 24 мая 1938 года, 4 месяца спустя после осуждения на 10 лет, в Вятском ИТЛ умер мой прадед, Василий Алексеевич Царев.

Для сравнения скажу, что в концлагерях Рейха (Дахау, Заксенхаузене, Матхаузене и Бухенвальде) за весь 1938 г. (а не за полгода) умерло 1 406 человек.

Иначе говоря, в абсолютных цифрах только в лесных лагерях ГУЛАГа за полгода 1938 г. умерло в 9 раз больше, чем в четырех самых крупных лагерях нацистской Германии за весь 1938 г. [ 8]

Новые лесные лагеря, в том числе и Усольлаг, по существу оказались в 1938 г. временными лагерями смерти. Так, в Каргопольлаге она составила 18,53% (умер каждый шестой-седьмой), в Тайшетлаге — 21,05% (умер каждый пятый), а в Кулойлаге — 24,29% (здесь за год умер почти каждый четвертый заключенный, это абсолютный «антирекорд» ГУЛАГа в невоенном 1938 году).

В одиозном и печально знаменитом концлагере Бухенвальд в 1938 г. уровень смертности колебался у 10% отметки. В Дахау эта цифра была еще ниже. Сравните относительные показатели смертности в лагерях с удельными цифрами смертности, приведенными выше.

Это не мемуары лагерников, не работы Солженицына и Шаламова, это архивные данные самого ГУЛАГа.

Алексей Бабий: "Список жертв режима закончат писать через двести лет"

Елена ЕСАУЛОВА
Опубликовано на сайте муниципальной газеты Красноярска "Городские новости" 01.02.2013 №2714

Здесь сотни фамилий на все буквы. Одинокие и многодетные, единоличники и колхозники, красноармейцы и священники, фельдшеры и плотники, русские, адыгейцы, немцы, латыши. “А” — Абаринов Кузьма, пимокат из крестьян. Павел, с той же фамилией — помощник гуртоправа, то есть пастуха. Абакумов Степан — связист, Абанкина Анастасия — из крестьян, малограмотная, Абарас Казис — литовец, полковник. Напротив каждой фамилии — лаконичное — выслан, поражён в правах, расстрелян. Книгу судеб репрессированных соотечественников уже четверть века пишут представители Красноярского общества “Мемориал”. О разнице между государством и Родиной, преодолении зла и народной памяти рассуждаем с его главой, Алексеем БАБИЕМ.
 

Фото: Борис БАРМИН

— Алексей, даже сайт “Мемориала” с расстрельными списками тяжело читается. Представляю, как тяжко вникать во все подробности темы. Как всё было в начале и как многолетнее изучение тёмного прошлого страны изменило Вашу личность?

— Конечно, я не столь впечатлительный человек, чтобы не спать ночами после изучения дел. Бесследно ничего не проходят, но мрачно смотреть на жизнь я после вступления в “Мемориал” не стал. Началось всё с того, что нашёл пробелы в истории собственной семьи, моих бабушку и дедушку тоже расстреляли. Заинтересовался, как это было, ездил по архивам, искал документы. Нашёл. После подумал, что хорошо бы восстановить имена всех репрессированных в Красноярском крае. Присоединился к людям из “Мемориала”, влился в работу. Спустя 25 лет у нас есть база данных на 100 тысяч человек, 11 томов книги памяти. Часто встречался с людьми, узнавал о некнижных трагедиях, ведь в начале деятельности многие репрессированные были ещё живы. С каждой историей появлялось всё больше определённых чувств и мыслей по отношению к государству.

— Такую Родину любить сложно?

— Напротив — Родину, которая перенесла столько страданий, я теперь ещё больше люблю, но она — не государство. Государство, которое существовало во времена репрессий, считаю оккупационной властью. И эта власть не могла действовать иными способами, кроме террора, так как была взята штыками и с кровопролитием. Потому и удерживали её террором. И сейчас отчасти это всё есть. И будет, пока мы не поймём, что власть — это сервис, наёмные менеджеры, а не вожди, перед которыми нужно пресмыкаться.

— Как же нам с этим подобострастием бороться?

— Просто. Пусть меня освистают и левые, и правые, но я уверен: внешняя борьба — не главное. Надо жить как свободные люди, игнорировать нелепые требования, которые власть выдвигает. Нужно несвободу изживать из себя, улучшать себя. И только тогда сможешь улучшить всё вокруг, построить новое государство, с независимыми судами, демократической избирательной системой и прочими хорошими вещами. Когда нынешняя система рухнет (а руководство страны уверенно к этому ведёт), несвободные внутренне граждане не смогут даже распорядиться властью.

— Алексей, сегодня многие сограждане до сих пор испытывают ностальгию по сталинским временам. Почему, как думаете?

— Они просто плохо знают, как это было на самом деле. Хрущёв на 20-м съезде, когда клеймил Сталина, сетовал на то, что репрессировали элиту, видных военачальников, партийцев, деятельней народного хозяйства. У простых людей тогда уже сложилось мнение, что вождь в основном сажал элиту, плохих, проворовавшихся начальников. Иногда перегибал палку, но в целом всё правильно делал, был за народ.

Но это миф. Достаточно открыть основополагающий приказ № 00447, на основании которого НКВД действовало в 1937 году. Там определялись лимиты, сколько нужно расстрелять, и были расписаны категории, подвергавшиеся террору. Первые три категории — раскулаченные крестьяне, потом только офицеры и прочие. Потом чекисты вошли в азарт, провели ещё польскую, харбинскую операции, а сперва брали исключительно крестьян.

— А почему именно 1937-й был особенно кровавым? Какая-то логика была в этом?

— Безусловно. По политическим мотивам за все годы советской власти в нашем крае было арестовано 50 тысяч человек. Примерно треть взяли в годы большого террора, больше половины расстрелов произошло в 1937 году. Дело в том, что документы предписывали закончить операцию за 4 месяца, с августа по декабрь 1937-го. Ведь в декабре 1937-го должны были состояться выборы в новый Верховный Совет при сталинской Конституции, по которой лишённые прав граждане вновь обретали избирательные права. Верхушка осознавала, что эти люди, у которых отобрали имущество, у которых семьи погибли во время высылки, вряд ли проголосуют лояльно. И решили подстраховаться, физически уничтожив ненадёжный электорат. Всех, кто мог доставить проблемы, активных — расстреляли или посадили. Остальных запугали так, что мы до сих пор боимся.

— Вы тоже боитесь?

— Иной раз боюсь. Но справляюсь. Людям, которые жили в те времена, было гораздо страшнее. Однажды я попросил ребят закрыть меня в камере сохранившегося почти целиком штрафного барака Краслага. Просидел несколько часов.

— Тоскливо?

— Не то слово. Ужасно. Хотя я понимал, что это не по-настоящему.

— Алексей, как Вам кажется, сотрудники, которые сажали народ, подписывали расстрельные документы, не сознавали, что делают?

— Думаю, что понимали. Но выбор не участвовать в этом зле был у каждого. Известны случаи, когда чекисты не желали невинных сажать, выходили из игры. Таких сотрудников, понятно, ставили к стенке. Но иногда смерть лучше, чем соучастие. А были и другие. Несколько лет назад одна чекистка, которой было уже 96 лет, в интервью местной газете вспоминала, как упаковала одноклассника, по её разумению, справедливо как врага, за антисоветчину. Называла фамилию человека, не стесняясь. Я проверил по нашей базе, этот парень был реабилитирован в 1964 году, даже не нашлось состава преступления! На мгновение у меня возникло желание бабусю к суду привлечь, но не стал. Старушка могла бы от переживаний преставиться, не хотелось, чтобы её смерть была на моей совести. К слову, репрессированные, с которыми я общался, ни разу не выражали желания отомстить. Но знать, кто их сажал — хотели и хотят.

Я тоже считаю, фамилии тех, кто участвовал в репрессиях, должны быть названы. Чтобы неповадно было тем, кто и сейчас, пусть и не в той степени, творит подобное. И считает, что никогда не понесёт за это ответственности.

— За 25 лет Вы прикасались ко многим судьбам. Какие-то истории трогали особенно?

—Ужасов было много, а впечатляли простые ситуации. Сидела на Колыме в особом лагере одна женщина, натерпелась всякого: карцеры, избиения. В особых лагерях заключённым нашивали три номера — на шапке, на телогрейке, на колене на брюках. После Указа, который разрешал снять номера, все зэка бросились их отпарывать. “Отпороли и ревём, — вспоминала женщина, — номер сорвали, а чёрный след от него, прямоугольник на выгоревшей ткани — остался. Эта чёрная метка в сердце каждого репрессированного. И её уже никогда не убрать”.

Года три назад опрашивал одну бабушку, она немка, депортированная в Тюменскую область. Все её разговоры о жизни были — о еде. Она пережила голод в Поволжье, потом провела в лагере два года, посадили за то, что зимой собрала в пищу несжатые колоски на колхозном поле. После лагеря попала в совхоз в нашем крае, рассказывала, когда убирали урожай, ела брюкву прямо в поле, мечтала наесться досыта. За что её сельчане прозвали толстая Лида.

Сейчас изучаю дела кулаков, мороз по коже. Две семьи соседей раскулачили за использование наёмного труда батраков. На самом деле одни соседи помогли другим скосить сено, а потом те по-братски — убрать зерно. Всё равно всех раскулачили и выслали.

— Алексей, современная молодёжь часто путает Ленина со Сталиным, Берию с Ельциным. Вы юношество как-то просвещаете?

— Просвещаем при помощи нашего сайта — этот формат приемлем для молодых людей. Многие ребята пишут на сайт, хотят узнать судьбу своих репрессированных дедов и прадедов. Участвуем во всероссийском конкурсе “Человек в истории. Россия — 20-й век”. На него нужно прислать рассказ об истории своей семьи, связанной с судьбой страны. В конкурсе участвуют сотни работ из нашего края, до трёх тысяч — со всей России. Раскапывают дети весьма интересные истории. Так, в Ачинском районе в своё время гуляла очень популярная частушка про Берию, все её знают: “Берия-Берия, вышел из доверия, а товарищ Маленков надавал ему пинков”. Школьники, оттолкнувшись от песни, вызнали, что всю семью Берии сослали в Сибирь, а в их селе был сосланный племянник Лаврентия Палыча. Девочка из Туруханска, Даша Шевченко, выясняя судьбу прадеда, который был расстрелян в этом месте, разыскала данные о многих, кто был расстрелян вместе с её дедом, установила место захоронения. Теперь на этом месте строится часовня.

— Что будете делать, когда “Мемориал” исчерпает тему окончательно?

— По нашим оценкам, количество политических репрессированных, как-то связанных с Красноярским краем, — миллион. Цифра эта не взята с потолка, ведь только реабилитированных спецпоселенцев у нас пятьсот тысяч. За 25 лет работы мы восстановили судьбы 100 тысяч, их жизни изучены в разной степени. Чтобы узнать обо всех, нам потребуется 200 лет.

Последний наместник Курского Знаменского монастыря начала XX века архимандрит Иеремия (1920 - 1924)

Афанасьев Н.Н.
архивариус
Православного Свято-Троицкого прихода,
(г. Курск)


Жизнь и деятельность архимандрита Иеремии (в миру – Куркина Ивана Матвеевича) в общественных публикациях ранее не освещалась. Исключение составляют краткие сообщения о нем в статье А.Г. Шпилева «Знаменский монастырь» [1], и  «Книге жертв политических репрессий Орловской области». В последнем источнике  о нем сообщается как о священнике,  подвергшемуся аресту в 1930 году.  Указывается место рождения: «Орловская область, Колпнянский район, с. Дровосечное. Вынесен был приговор: 3 года концлагерей. Дальнейшая судьба неизвестна»[2].
  Сведения о нем в данной публикации будут представлены на основе ранее не известных документов Государственного архива Курской области, архивной справки  Государственного архива Орловской области, архивного уголовного дела № 10518-П находящегося на хранении в  УФСБ  России по Орловской области, информационных писем ИЦ УМВД по Хабаровскому краю.
Стоит заметить, что период жизни монастыря после отбытия чудотворной иконы «Курской Коренной Знамение» из Курска за границу в 1919 году до его закрытия в 1924 году в настоящее время мало изучен. Нам известно, благодаря книге Архиепископа Серафима «Одигитрия Русского Зарубежья», что в это сложное время монастырская братия разделилась. Часть ее покинула монастырь с благословения Архиепископа Феофана вместе с частями Добровольческой армией генерала Кутепова, как они полагали временно, и отбыла, сопровождая главную святыню Курского края чудотворную икону Пресвятой Богородицы вначале на юг, затем за границу,  а часть осталась в Знаменском монастыре в Курске.
Вместе с сопровождавшими икону Архиепископом Курским Феофаном, архимандритом Коренной пустыни Варнавой и частью  монашеской братии, отбыл из Курска и  наместник Знаменского монастыря архимандрит Иероним, позднее архиепископ Детройтский[3]. Разделение оказалось для многих не временным, а на всю жизнь.
После возвращения Красной армии в Курск в 1919 году  и установления Советской Власти, Знаменский монастырь с оставшейся братией продолжал действовать до 1924 года. 
После отбытия  архиепископа Феофана, Святейшим Патриархом Тихоном  архиепископом Курским и Обоянским был назначен владыка Назарий (Кириллов)[4].14 апреля 1920 года наместник Московского Донского монастыря Никон Пурлевский Святейшим патриархом Тихоном хиротонисан во епископа Рыльского, викария Курской епархии[5], он же стал и настоятелем Курского Знаменского монастыря. Первое время управление обителей осуществлялось Членами Правления  избранными из числа братии. В его состав входил и иеромонах Иеремия, впоследствии архимандрит монастыря[6].
Архимандрит Иеремия, в миру Куркин Иван Матвеевич из крестьян, родился 19  июня 1864 года в селе Дровосечное, Малоархангельского уезда Орловской губернии.  Крещен 21 июня  в Покровской церкви того же села. Холост. Родители – государственный крестьянин с. Дровосечное Матвей Афанасьевич Куркин и его жена Пелагея Тихоновна. Оба православные[7]. 
В возрасте 30 лет  5 апреля 1894 года Иван Матвеевич поступил в Курский Знаменский монастырь.  Пострижен в монашество с именем Иеремия 4 декабря 1897 года. 23 октября 1900 года рукоположен в иеродиакона.
Указом Курской Духовной Консистории от 20 сентября 1911 года назначен заведующим иконно-книжной монастырской лавкой.
В том же году 8 октября был рукоположен в иеромонаха. В этот же день награжден Набедренником. 15 мая 1912 года утвержден в должности ризничего монастыря. Имел Крест на Владимирской ленте и светло-бронзовую медаль в память 300-летия Царствования Дома Романовых. В отпусках и под следствием не был.
15 мая 1915 года награжден Наперсным Крестом от Священного Синода.
Указом  Курской Духовной Консистории 4 июня 1915 года был назначен членом Правления монастыря. По личному прошению 11 мая 1918 года был освобожден указом Духовной консистории от должности ризничего и члена Правления. Нес очередное священное служение и занимал должность заведующего иконно-книжной лавкой. С 1920 года – Благочинный монастыря, вновь состоял членом Правления монастыря, в который входили исполняющий должность казначея иеромонах Иосаф, иеромонах Питирим, иеромонах Григорий[8]. 9/22 октября 1920 года иеромонах Иеремия был представлен Епископом Рыльским Никоном (Пурлевским)  к игуменству[9]. Исходя из двух  обнаруженных документов Государственного архива Курской области, можно констатировать, ранее неизвестный факт, что  Епископ Рыльский Никон (Пурлевский)  в период от 22 октября 1920 года по 1 января 1923 года являлся настоятелем Курского Знаменского монастыря[10].
   Здесь стоит указать на то, что после революции 1917 года привычный ход жизни монастыря коренным образом стал меняться. По всей стране набирала ход компания Советской Власти против Русской Православной Церкви. Церковнослужителям и монашествующим становилось небезопасно появляться на улице.  В 1918-1919 годах всех духовных лиц стали принуждать к общественным работам. Монахи Курского Знаменского монастыря были вынуждены работать на очистке снега с железнодорожных путей[11]. С лета 1919 года почти все жилые корпуса Знаменского монастыря были заняты расквартированными бойцами 3-й роты курского караульного батальона. Двор обители стал постоянно использоваться для проведения митингов, на которых нередко звучали призывы о том, что надо «перерезать все духовенство, как белое, так и монашествующих»[12].
   В 1921 году  игумен Иеремия  входил в состав специальной комиссии от монашеской общины, на предмет более подробного осмотра Воскресенской церкви Знаменского монастыря, которая до 5 ноября 1921 года сохранялась войсками 26 батальона внутренней охраны республики. Целью данной комиссии являлось предотвращение дальнейшего расхищения и осквернения Воскресенской церкви[13].
В 1922 году игумен Иеремия был возведен в сан архимандрита, на это указывает личная подпись архимандрита Иеремии в рапорте Курскому Епархиальному Управлению[14]. Этот же год он указывает и в протоколе допроса уголовного дела при аресте его в 1930 году.  1922 год известен тем, что по всей стране проходили акции Советской Власти по  изъятию церковных ценностей. Вследствие этого из Знаменского монастыря были реквизированы многие художественные, исторические и ценные церковные предметы. В это время в Курском Знаменском монастыре находилось 36 насельников, в условиях, когда уже «весь двор мужского монастыря и помещения на нем были заняты 20-й отдельной стрелковой ротой при Губполитуправлении (бывшей 26-й батальон ВВЧК)»[15].
 Властью предпринимались последовательные шаги к вытеснению монашествующих из монастыря, чтобы в итоге закрыть его. По всей стране многие монастыри были уже ликвидированы. В Курской губернии участь одним из первых быть закрытым в 1922 году выпала на Глинскую Пустынь[16]. В 1923 году очередь дошла до Коренной Пустыни, где в  том время находился на покое митрополит Назарий (Кириллов). Об этом мы узнаем из его письма к Святейшему Патриарху от 22 августа 1923 года: «Уже две недели, как я переживаю одну тревогу за другой. Первое, что постигло меня, - это выдворение меня, по случаю закрытия Коренной пустыни, в Знаменский монастырь, а второе - неожиданное возвращение меня Вами вновь на Курскую кафедру»[17].
Сложность этого периода для Курского Знаменского монастыря заключалось в том, что его настоятель епископ Белгородский викарий Курской епархии Никон уклонился в обновленческий раскол. Так 29 августа 1923 года в Знаменском Соборе по резолюции обновленческого «архиепископа» Иннокентия Пустынского им был посвящен во стихарь псаломщик Стефан Брежнев. Исповедь принимал духовник игумен Иосаф[18]. Какую позицию занимала остальная братия монастыря, пока данных нет. Известно, что иеромонах Григорий, член Правления монастыря, сохранил верность Патриарху Тихону и остался в молитвенном общении с православным Курским архипастырем владыкой Назарием[19]. Отношение  архимандрита Иеремии к «обновленцам» неизвестно. Известен только единственный факт, указывающий на принадлежность его  к Русской Православной Церкви, это пункт в рапорте Курскому епархиальному управлению от 11 октября 1922 года об отчислении денег на содержание митрополита Назария Знаменским монастырем за личной подписью архимандрита Иеремии[20].
Незадолго до полного прекращения деятельности Знаменского монастыря, интересен факт двух событий произошедших почти в одно время - в марте 1924 года. Первое, что назначенный обновленцами «епископ Курский» Никон Пурлевский принес покаяние Патриарху Тихону в московском храме Воскресения в Барашах, и был принят в сущем сане, возвратившись на прежнюю кафедру в Белгород[21]. И второе, которое потрясло весь город и было отмечено в секретном донесении зампреда ОГПУ Ягоды Сталину: «В Курской губернии имело место «обновление» креста на Знаменском монастыре (крест был хорошо позолочен и ярко блестел), там же были «чудеса» исцеления»[22]. В статье «Церковь на службе поджигателей войны» за 1937 год об этом событие сообщается так: «В марте 1924 года в один из базарных дней вдруг обновился крест на воротах Знаменского монастыря. Сейчас же повалили толпы народа к монастырю. Это паломничество продолжалось два дня. Толпа насчитывалась тысячная. К архиепископу направились представители газеты «Курской правды»». В статье не указывается имя архиепископа, но можно предположить, что это был архиепископ Курский и Обоянский Иувеналий Масловский, занимавший курскую кафедру с октября 1923 по февраль 1925 года. Так как других архиепископов в Курске не было, а ставленником от обновленцев в то время был, как указано выше, епископ Никон Пурлевский. Представители «Курской правды» потребовали у архиепископа снять Крест с ворот монашествующими, и написать опровержение в газету. Не желая допускать кровопролития, требование было удовлетворено. «Через некоторое время Крест был снят монахами. Когда толпа спросила, почему это делают? Монахи ответили, что никакого обновления не было и что крест омыло снегом и дождем. Крест принесли и показали представителям. Это еще не все, сказали они, обращаясь к архиепископу. Завтра во всех церквах священники должны выступить и разъяснить верующим, что вы опубликовали в «Курской правде» опровержение этого чуда и что это они проверят. На следующий день в Знаменском монастыре было сообщено верующим об этом сквозь зубы»[23].
31 мая 1924 года был произведен  арест архимандрита Иеремии и четырех несельников монастыря. Им предъявлено обвинение по 10 и 80 ст. УК[24].    Данного уголовного дела в курском архиве не сохранилось. В протоколе допроса уголовного дела от 1930 года архимандрит Иеремия сообщает об этом так: «судился Курским губсудом за несвоевременное предоставление к изъятию монастырских вещей и осужден на 3 года строгой изоляции, но тот час освобожден по амнистии»[25]. В 1924 году эта амнистия была связана с годовщиной Октябрьской Революции и образованием СССР, по причине чего и были освобождены все пятеро обвиняемых. По сохранившимся записям «Журнала Распорядительного заседания Кургубсуда за 18 ноября 1924 года» нам стало известно, что вещественными доказательствами по делу обвинения архимандрита и других монахов  стали следующие конфискованные монастырские вещи – «серебра лома 16 с ¼ фунтов (500 грамм), два рукава для пожарного насоса, 5 штук гирь по два пуда, одна чугунная плитка, одна чугунная доска для плиты, 5 штук канатов»[26]. И хотя не сохранилось подробного описания серебреных вещей, можно предположить, что это были особо важные предметы церковного обихода.  Далее с 1924 по 1930 год архимандрит Иеремия возвратился к себе на родину, где стал  служить священником в Покровской церкви села Дровосечное[27].
  7 февраля 1930 года по ложному доносу архимандрит Иеремия, вместе еще с четырьмя обвиняемыми за  ведение антисоветской агитации против проводимых мероприятий Советской властью в деревне ст.ст. 58.10 и 58.11. УК был арестован и содержался под стражей в Курдюмовке, затем в Щиграх.  5 марта того же года Тройкой ППОГПУ по ЦЧО  по внесудебному рассмотрению дел заключен в концлагерь сроком на три года.
В свидетельских показаниях  на архимандрита Иеремию записано, что он «Священнослужитель Куркин  имел собственной земли 16 десятин, обрабатывал за счет чужого труда, имел батраков, сам же жил в монастыре, откуда присылал деньги и вещи, чем дал возможность простроить дом. Все возможными  путями старался обольстить бедноту и частью середняков давал в займы деньги хлеб и т.п.»[28].
Из свидетельских показаний другого свидетеля: «Куркин … в прошлом  имел своей земли 25 десятин и десятин 15 арендовал, держал батраков 2-3 постоянно, во время белых банд принимал на квартиру как лучших гостей офицеров и служил молебны за невозвращение комиссаров. В проводимой (Советской властью) компанией собираться в ячейки - агитирует против, доказывая, что  все это проводится  с целью закабаления крестьян. В общем  указанные мной паразиты всячески  мешают соцустройству.»[29]  Из протокола допроса архимандрита Иеремии (Куркина Ивана Матвеевича) об имущественном положении: « У меня до революции не было никакого имущества, у  сестры: хата, 3 десятины земли, 1 лошадь, 1 корова; после революции у меня тоже, у сестры то же самое что и до революции»[30].
В показаниях третьего свидетеля об архимандрите Иеремии записано: « больше всего он  просил разъяснять крестьянам, что бы они не верили коммунистам что нет Бога, Бог есть и от религии отказываться нельзя, иначе будем наказаны…»[31].
27 февраля 1930 года в обвинительном заключении сообщается: «Куркин Иван Матвеевич, родился в 1864 году, священник, русский, подданный СССР, одинокий. Имевший до революции 25 десятин надельной и 15 десятин арендной земли, 5 лошадей, 2 коровы, 15 овец, 2-х свиней, дом, 2 амбара, 2 сарая, двор, 20 колодок пчел. Имеющий в данное время 1 лошадь , 1 корову, 4-х овец, 1 свинью, дом, амбар, сарай, 12 колодок пчел, платящий 134 рубля сельхоз налога, лишенный права голоса, грамотный, беспартийный, в 1924 году судимый Губсудом, за скрытие монастырского имущества и приговоренный к 3 годам лишения свободы, не состоящий на военном учете. Обвиняется: в ведении систематической антисоветской агитации  и участии в контрреволюционной группировке, т.е. преступлениях 58.10 и 58.11 УК.»[32] .
В показаниях по существу дела Куркин Иван Матвеевич заявил: «Виновным  в предъявленном мне обвинении не признаю. Никаких  молебнов по случаю прихода белых я не служил и не молил  о том, чтобы Советская власть не вернулась. Против колхозов я ничего не говорил, ибо про них ничего не знаю. У Захарова Ф.Ф. я 21 января был, но заходил я туда на одну минуту и там больше никогда не был. У Троепольского я не был. И против колхозов в этих домах я ничего не говорил, то же и против займа я не приводил доказательств из «священного писания». Против хлебозаготовок я тоже ничего не говорил. И вообще я никакой антиправительственной агитацией не занимался. Во всех своих обязательствах по отношению к государству был аккуратен. Записано с моих слов верно, записанное мне – прочтено, подпись -Куркин»[33].
В деле  отчетливо прослеживается разность показаний обвинителей, и  явная подложность некоторых фактов, как например встреча обвиняемыми белогвардейцев. Свидетели проходившие по данном делу были все из близ лежащих сел Дровосечное и Ягодное Орловской губернии, а архимандрит Иеремия, к примеру, во время занятия Добровольческой армией Курской и Орловской губернии в 1919 году, находился в Курске. И по дальности расстояния между с. Дровосечное и городом Курском, «свидетели» конечно же не могли видеть как поступали архимандрит и другие обвиняемые, так как все они находились тогда в разных местах губернии. Очевидно, что обвиняемые были подвергнуты аресту совершенно по другим причинам, по которым не предусматривалось уголовного наказания. Так архимандрит Иеремия за непоколебимую веру в Бога и помощь ближнему, Гололобова Александра Хрисанфовна за свое социальное происхождение – бывшая дворянка, помещица. Корогодин Иван Никитьевич – тоже бывший дворянин, помещик. Троепольская Анна Ивановна была из духовного сословия, являлась женой священника. Согласно настрою того времени, Советской властью было дано указание повсеместно избавляться от представителей этих, по их мнению, опасных для Советской власти сословий.
О дальнейшей судьбе архимандрита Иеремии известно, что он после вынесения приговора о заключении его в концлагерь был этапирован на Дальний Восток. Осужденная вместе с ним по данному делу Гололобова была расстреляна, остальные получили также 3 года концлагерей. Дальнейшая судьба на данное время их неизвестна. По сообщению Федеральной службы Исполнения Наказаний Управления по Хабаровскому краю, значится, что Куркин Иван Матвеевич (архимандрит Иеремия) прибыл в 3–е отделение Дальлага в 1930 году. Умер 12 июля 1930 года. Сведений о причине смерти, о месте захоронения не имеется. На хранении имеется только учетная карточка заключенного[34]. В полученном письме  Хабаровского Краевого историко-просветительского общественного движения «Мемориал» в дополнение к выше изложенной информации сообщается: «По сведениям одного бывшего сотрудника УФСБ по Хабаровскому краю, Управление лагеря особого назначения (УЛОН по ДВК), куда был выслан архимандрит Иеремия, находилось в Хабаровске на Казачьей горе. Там же размещалась и «Комендантская рота» - лагерное подразделение при Управлении. Умерших заключенных предположительно хоронили на старом кладбище, которое находилось недалеко от лагеря, теперь этого кладбища нет. На его месте гаражи авто-владельцев и Краевое Управление ГИБДД[35].
Таким образом, известно, что жизнь  наместника Курского Знаменского монастыря архимандрита Иеремии трагически оборвалась 12  июля 1930 года на Дальнем Востоке в городе  Хабаровске в день памяти славных и всехвальных первоверховных апостолов Петра и Павла.  Реабилитирован 16 мая 1989 года, в соответствии с указом Президиума Верховного Совета СССР от 16 января 1989 г. Реабилитирован на основе Закона Российской Федерации от 18 октября 1991 года как необоснованно репрессированный.


ПРИМЕЧАНИЯ

1. Шпилев А.Г. Знаменский монастырь. К. 2000. С.19
2. Реквием: Книга памяти жертв политических репрессий на Орловщине. Т.2. Орел, 1995.
С.208.
3. Архиепископ Серафим. Одигитрия Русского Зарубежья. МКП. 2009.  С. 63
4. Губонин М.Е. Акты Святейшего Тихона, Патриарха Московского и всея России. М. 1994. С. 930
5. Раздорский А.И. Архиереи Курского края XVII-ХХ вв. Краткий биографический справочник. Курск, 2004. С. 87.
6. ГАКО. Р.750. Оп. 2. Д. 6. Л. 1
7. ГАОО. Ф. 101. Оп. 2. Д. 712. Л. 21об.
8. ГАКО. Р. 750. Оп. 2 Д. 6 Л. 2об-3.
9. ГАКО. Р.750. Оп. 2. Д. 6. Л.1
10. ГАКО. Ф. 750. Оп. 2. Д. 36 Л. 3
11. Курский край в истории Отечества. К. 1996. С. 408
12. Курский край в истории Отечества. К. 1996. С. 410
13. Шпилев А.Г. Знаменский монастырь. К. 2000. С. 19
14. ГАКО.Ф.186. Оп. 1. Д.74а. Л. 150
15. ГАКО. Р. 323 Оп. 1. Д. 708. Л. 46
16. Курский край в истории Отечества. К. 1996. С. 410
17. Святители земли Нижегородской . http://www.nne.ru/bishops/b_32.php
18. ГАКО. Ф. 750. Оп. 2. Д. 270 Л. 7
19.  Священник В. Русин. Пастырь высокой христианской настроенности. Православное Осколье № 30. 30 июля 2010 г.
20. ГАКО. Ф. 186. Оп. 1. Д.74а. Л. 150
21. История Иерархии РПЦ. М. 2006. С. 262
22. Севастьянов Г.Н. «Совершенно секретно»: Лубянка-Сталину о положении в стране (1922-1934) http://lost-empire.ru/index.php?option=com_content&task=view&id=8765&Itemid=10
23. ГАКО. Р. 3139. Оп. 8 Д. 17.  Л. 11
24. ГАКО. Р. 166. Оп. 1. Д. 63. Л. 375
25. АУФСБ по Орловской области. Архивно-уголовное дело № 10518-П. Л. 71
26. ГАКО. Р. 166. Оп. 1. Д. 63. Л. 627об.
27. АУФСБ РФ ОО. Архивно-уголовное дело № 10518-П. Л. 39
28. Ук. д.  Л. 25
29. Ук. д.  Л. 10
30. Ук. д.  Л. 38
31. Ук. д.  Л. 30
32. Ук. д.  Л. 62
33. Ук. д.  Л. 40
34. Письмо ФКУ ЦИТО УФ СИН № 27/ТО/41/1.138 от 29.06.2011
35. Письмо Хабаровское КИПОД «Мемориал». № 86.3 от 04.08.2011
36. АУФСБ РФ ОО. Архивно-уголовное дело № 10518-П. Л. 82   

«Тайга в районе поселка Старт - Заболоцкому»

Марина Кузьмина
Опубликовано на сайте MK.RU 15 декакбря 2012 г.

К вопросу об интерпретации лагерной жизни поэта Николая Заболоцкого

В следующем году выдающемуся русскому поэту Николаю Заболоцкому должно было исполниться 110 лет. Пять лет его жизни связаны с Комсомольском-на-Амуре, где он отбывал срок заключения с 1939 по 1943 годы. И, если его литературное творчество рассмотрено и разобрано «по косточкам», то в его пребывании в роли заключенного пока нет ясности.

В феврале 1939 года Заболоцкий прибыл
на Комсомольскую пересылку

Чтобы убедиться в этом, проанализируем страницы книги Никиты Заболоцкого «Жизнь Н.А.Заболоцкого» (1998 год) и публикацию Валентины Катеринич «Одиссея фантастических переживаний» в журнале «Дальний Восток» №6 за 2011 г.

В качестве первоисточников я буду пользоваться архивами Нижне-Амурского ИТЛ НКВД и письмами Николая Заболоцкого, опубликованными в журнале «Знамя» № 1 за 1989 год. Ценность этих писем в том, что они по времени привязаны к месту и рассказывают о событиях в жизни поэта в хронологическом порядке. К письмам приложены комментарии Н.Н.Заболоцкого.

По поводу местопребывания Заболоцкого на Дальнем Востоке В. Катеринич пишет: «...поэт отбывал лагерный срок по 58 статье на двух островах архипелага ГУЛАГ - в Дальлаге, потом - в Алтайлаге».

Отнюдь! К Дальлагу поэт не имел никакого отношения.

В феврале 1939 года Заболоцкий прибыл на Комсомольскую пересылку, откуда его отправили в Восточный железнодорожный лагерь, где он находился до января 1940 года С января 1940 года он вместе со всем лагерным контингентом и лагерным имуществом был передан в Нижне-Амурский лагерь, где пребывал до 07.апреля 1943 года. Далее - Алтайлаг.

Как следует из его письма от 29 февраля 1939 года, отправленного из 2-й колонны 15-го отделения, он находился на общих работах. Согласно письму от 14 апреля того же года, его перевели чертежником в проектное бюро.

На каких «общих работах» мог находиться поэт в течение полутора месяцев? Ряд авторов считают, что «он валил лес, работал в карьере». С этим можно согласиться. Потому что Восточный железнодорожный лагерь строил дорогу Комсомольск-Усть-Ниман, которая являлась частью БАМа. Но для достоверности не мешает поднять архивы Восточного лагеря и посмотреть по приказам по лагерю, на какие работы направлялись заключенные 2-й колонны 15-го отделения. Эта колонна могла находиться в поселке Старт (в 20 километрах от Комсомольска). Заболоцкий пишет домой «Работаем в помещении» (лагерный барак - М.К.).

Вообще-то, поселок Старт относится к территории Комсомольска, но, в силу того, что «хозяином» там было лагерное ведомство, он как бы дистанцировался от города. Поэтому оставим два названия: Комсомольск и Старт.

В Комсомольск Заболоцкий попал в мае 1940 года, когда приказом по Нижне-Амурскому лагерю в районе ст. Комсомольск организовался Комендантский ОЛП (отдельный лагерный пункт, состоящий из 10 - 12 колонн и объектов). Станция Комсомольск (старый вокзал) в 1940-е годы находилась в районе пересечении нынешних улиц им. Гамарника и Пирогова.

«Скоро будем переезжать в другое помещение - поблизости», - сообщал Заболоцкий семье. Но, судя по письмам, в июне его опять отправили на Старт, в июле возвратили в Комендантский ОЛП, потом опять на Старт… «Живу ожиданием перевода в Комсомольск», - писал он семье в августе 1940 года.

Перевода он дождался в ноябре 1940 года. Его перевели в штабную колонну Комендантского ОЛП. «Наконец я в Комсомольске. Только ходить приходится далеко и много, километров по двенадцать - туда и обратно. Работаю в настоящем большом каменном доме… выдали теплое обмундирование…занят на очень срочной работе, исполняю обязанности и художника, и чертежника, очень спешная художественная работа, обед получаем из столовой для вольнонаемных».

Большой каменный дом - это Управление Нижне-Амурского ИТЛ. Здание построено в 1940 году. Его сегодняшний адрес - ул. Вокзальная, дом № 47.

Сын Никита комментирует, что Заболоцкий оформлял клуб под руководством В.Ажаева. С этим можно согласиться. Но не с тем, что Ажаев, по мнению ряда авторов, покровительствовал Заболоцкому.

Напомним, кто такой Василий Ажаев. Студент Литературного института был арестован в 1934 году по ст. 58-10. Срок заключения отбывал в БАМлаге (Амурская область). Освобожден досрочно в 1937 году. Остался работать в системе Нижне-Амурского лагеря вольнонаемным. Свой роман «Далеко от Москвы», который будет удостоен Государственной премии СССР, он напишет только в 1946 году.

Из дневника В.Ажаева «20 марта 1941 года. Заявление Заболоцкого (поэт, румяный, с физиономией бухгалтера). Осужден по контрреволюционной деятельности. Начальник поручил в нем разобраться, а он просит работу по специальности. Какую же дать ему работу?»

Из письма Заболоцкого от 23 марта 1941 года: «…Возможно разрешат работать по специальности». Из письма Заболоцкого от 30 марта 1941 года: «В отношении педагогической работы - это мне не разрешено».

В начале марта Заболоцкий продолжает работать чертежником, но уже в комендантской колонне. Следующее письмо датировано 24.6.41 «С этой колонны уезжаю…» А в ноябре 1941 года - «Я опять на старом месте…» И назовет «стартовский адрес» - колонна 51.

Значит ли это, что с комендантской колонны его успели перевести снова на Старт?

Что же произошло в жизни Заболоцкого за эти пять месяцев?