среда, 28 сентября 2011 г.

«Мою напарницу-заключенную часовой расстрелял, когда она вышла повесить выстиранную косынку»


Сергей КАРНАУХОВ,
«ФАКТЫ» (Львов)
27.09.2011


Ровно 55 лет назад началась массовая реабилитация политзаключенных сталинских лагерей

Узницы лагеря Кингир после реабилитации. (на фото 1956 года отмечена Ольга Годяк)
84-летней львовянке Ольге Михайловне Годяк довелось пройти через печально известные лагеря Красноярского края и Казахстана, она была свидетельницей беспрецедентного восстания политзаключенных лагеря Кингир (который упоминается у Солженицына в его книге «Архипелаг ГУЛАГ»). Сотрудники НКВД арестовали Ольгу Годяк, в то время 18-летнюю жительницу села Грушевичи Старосамборского района, 25 февраля 1945 года вместе с еще двумя десятками девушек из близлежащих сел. Обвинение было стандартным для тогдашних жителей Западной Украины — «связь с ОУН-УПА»…

«Ничего страшного, ты молодая. Поработаешь босиком на снегу»


 — За год до этого взяли двух моих старших братьев (учителя и агронома) и отца, потом очередь дошла до меня, — вспоминает Ольга Михайловна Годяк. — Я не была активной участницей Сопротивления. Обычный курьер — относила донесения по названным мне адресам. Накануне ареста принесла записку в одну хату. Только отдала, как начали ломиться сотрудники НКВД. В помещении, кроме хозяев, было пятеро незнакомых мне молодых парней. Я с двумя успела выскочить через задние двери и уйти оврагом, а трех хлопцев застрелили, когда они вылезали в окно. Позже узнала, что хозяина, его жену и двух маленьких детей энкаведисты сожгли заживо прямо в хате…
Ольгу выдал кто-то из «доброжелателей». Ее отвезли сначала в тюрьму при погранзаставе в соседнем селе, оттуда в Дрогобыч. Там и велось следствие.

 — Мне повезло — не били, — крестится Ольга Михайловна. — После первого допроса отвели в камеру — маленькое помещение с мокрым полом, без матрасов, одеял и вентиляции. Нас было около 50 человек. Спали прямо на полу, лежать можно было только на боку. Если повернешься, разбудишь соседку. В день давали 400 граммов хлеба на человека, кипяток и «суп» из ржавой тюльки, который я не могла есть (когда по этапу попала в Сибирь, весила 39 килограммов). С того времени на рыбу смотреть не могу. Допросы шли круглосуточно! Девушек избивали до потери сознания, конвоиры приносили тела в камеры на руках — синие и в крови. Мы отливали подруг водой, и их снова тащили на допрос…
В конце апреля Ольгу судила традиционная «тройка» (внесудебный орган уголовного преследования, действовавший в СССР в 1935-1938 годах на уровне края или области и состоявший из начальника областного управления НКВД, секретаря обкома и прокурора области. Решение «тройки» обжалованию не подлежало). Весь процесс длился несколько минут. Дали 15 лет каторжных работ и пять — лишения прав.
 — У меня ноги подкосились. Это ж когда я выйду? Сколько мне будет лет! — смахивает старческую слезинку Ольга Михайловна.
Из Дрогобыча осужденных девушек перевезли в переполненный львовский сортировочный лагерь. На погрузку в эшелоны для отправки в Сибирь вели по улицам города 9 мая, когда праздновали День Победы.
 — Везли, как скот, в товарном вагоне, где была невероятная давка, — вспоминает моя собеседница. — Дышать нечем, от бочки-туалета вонь ужасная. Двери вагона не открывали даже для подачи пищи (того самого «супа» из тюльки) — совали через узкую щель. Тем не менее нас каждый день пересчитывали — приходили два конвоира, загоняли в угол и «считали» девушек ударами деревянного молотка. «Посчитанных» гнали в другой угол.
Заключенных привезли в Тайшет Красноярского края, где Оля год работала в цеху по пошиву валенок. Здание стояло в густом лесу, в окружении вышек с автоматчиками. Потом был большой лагерь при медном руднике в Караганде. Там девушки работали в шахте — откачивали воду, разбивали самые большие куски породы кувалдами. Затем лопатами или просто руками грузили все это в вагонетки и откатывали их к стволу на подъем.
 — Никакой техники безопасности, естественно, не было, — говорит Ольга Михайловна. — Как-то в шахте погас свет. Сидим, прижавшись друг к другу в кромешной тьме, дрожим от страха. И тут слышим, как сверху начинают все быстрее и быстрее сыпаться маленькие камушки. А нас один вольнонаемный научил: «Если услышали такое, сразу бегите!» Только отошли, как свод обвалился прямо на то место, где мы сидели.
Однажды в страшный мороз нас отправили грузить руду на поверхности в железнодорожные вагоны. Я плохо себя чувствовала, и знакомая посоветовала: «Надень мои сапоги. От них остались одни голенища — подошвы нет. Покажешь их начальнику охраны, и он разрешит остаться тебе в бараке». Так я и сделала. Но начальник глянул на мои ноги и сказал: «Ничего страшного, ты молодая». Так и работала босиком на снегу…

«Мужчины выбили металлические двери нашего барака: «Девушки, вы свободны!»


В 1950 году Ольгу с другими узницами этапом доставили в Кингир, где располагался один из самых больших лагерей Казахстана. Тут содержалось около двадцати тысяч политзаключенных.
 — Огромная территория лагеря, обнесенная шестиметровой каменной стеной, по которой шла колючая проволока с электрическим током, делилась на несколько мужских секторов, один женский и один хозяйственный, — рассказывает Ольга Михайловна. — Была еще так называемая «закрытка» — карцер. Кто туда попадал, больше не выходил — сам умирал или пристреливали. Кругом вышки с пулеметами, охрана с автоматами. Убежать невозможно. Хотя слышала, что несколько раз каторжане совершали побеги, но их всех находили и убивали. Только в нашем бараке жило более сотни женщин из самых разных уголков Украины, России, Прибалтики, Белоруссии. Жили дружно. В бараке двухъярусные нары, постоянный свет, вонь от множества немытых тел и от параши, стоящей тут же, зимой зверский холод — ибо наша маленькая печка почти не давала тепла. Каждый день от болезней и голода умирало несколько человек.
Наши женские бригады строили дамбы, дома. Камни, которые мы таскали, были настолько тяжелые, что в руках не удержишь, приходилось поднимать их на плечи. И все это под крики, ругань, удары конвойных и лай овчарок. За людей нас не считали. Номер на лбу, колене и на спине. Имен не было. Вызывали только по номеру. Общаться между собой не разрешали. Даже в выходные дни нельзя было читать (да и нечего), писать письма, петь, вышивать, молиться (даже шепотом!), праздновать Рождество и Пасху.
Человеческая жизнь ничего не значила. В моей бригаде работала девушка, которая как-то постирала косынку и вышла повесить ее сушиться. Часовой расстрелял заключенную с вышки без предупреждения… А что творилось, когда по дороге на работу встречались женская и мужская колонны! Кто-то из хлопцев не выдерживал и кричал нам приветливые слова. Тут же конвойный посылал автоматную очередь в колонну мужчин. Несколько человек погибало сразу, раненых добивали.
По словам Ольги Годяк, восстанию в лагере предшествовали распространившиеся среди заключенных после смерти Сталина слухи о том, что есть решение об освобождении несовершеннолетних и пожилых людей, о пересмотре многих приговоров. Но шли месяцы, а ничего не менялось. Недовольство каторжан росло.
 — Был поздний вечер воскресенья, 16 мая 1954 года, мы уже собирались спать, когда услышали со стороны мужского сектора шум и стрельбу, — вспоминает моя собеседница. — Испугались, вскочили с нар — думали, в лагере начались массовые расстрелы. Но оказалось, это мужчины пробивали дыры в стенах, чтобы соединиться с другими секторами. Выбили металлические двери нашего барака: «Девушки, вы свободны!» За ночь нас окружили войска и танки. Утром в лагерь Кингир вошли пьяные солдаты с автоматами навскидку. Секунда-две, и они бы начали стрелять в мужчин-заключенных. Тогда женщины выскочили из своих бараков и, взявшись за руки, создали между заключенными и военными живую цепь. Кричали: «Не дадим убивать наших братьев и отцов!» Военные стрелять не рискнули, прислали две пожарные машины и попытались разогнать всех мощными струями воды. Но мы устояли, и войска на время отошли.

«Трупы закидывали в ехавшие за автоматчиками грузовики, и кровь оттуда текла ручьями»


Несколько десятков заключенных военные все же увели с собой и расстреляли в лесу. Зона снова взбунтовалась. Каторжане продолжали ломать стены между секторами. Охрана с вышек открыла огонь, убив более сотни человек. Но восставших становилось все больше.
 — Мы делали баррикады, готовили арматуру, кирпичи и камни, чтобы отбиваться от солдат, на ночь выставляли дежурные посты, — продолжает рассказ Ольга Михайловна. — Начальство лагеря на штурм не решилось и пошло с нами — зэками! — на переговоры. Заключенные выставили своих представителей, которых возглавил бывший генерал — танкист Кузнецов, осужденный на 25 лет. Выдвинули ультиматум: «Требуем прислать комиссию из Москвы, разрешить продуктовые посылки от родных; ликвидировать номера на одежде; начать пересмотр дел и приговоров по политическим статьям». (Впрочем, переговоры ни к чему не привели.) Военные попытались было опять ворваться в лагерь, но от них отбились кирпичами. И на целых 42 дня воцарилось затишье.
 — Мы были счастливы этой свободой до головокружения! — вспоминает Ольга Годяк. — Но в лагере царила строгая дисциплина. Хотя на захваченном складе хранились коньяк, водка и вино, никто не пил алкоголя. Только с продуктами было очень плохо, и пайки приходилось каждый день уменьшать. Живущие недалеко казахи узнали о том, что мы голодаем, и прислали целый вагон еды, но солдаты его не пропустили. А какие удивительные истории у нас происходили! Моя знакомая Эмма из Стрыя встретила в лагере своего отца, жены встречали мужей, сестры — братьев. Слышала, что многие отыскали тут и своих суженых, впоследствии создали семьи. И грязи в отношениях мужчин и женщин не было.
Штурм начался 26 июня в 4 часа утра. Саперы взорвали стену, и на территорию лагеря ворвались солдаты и танки. Господи, что тогда творилось! Людей расстреливали, давили танками. Крики, паника! Трупы сразу же закидывали в ехавшие за автоматчиками грузовики, и кровь оттуда текла ручьями. Солдаты бросали в бараки дымовые шашки. Задыхавшиеся люди выскакивали на улицу и там попадали под пули. Мы с Эммой тоже выскочили во двор, спасаясь от дыма, и оцепенели — буквально в двух метрах на нас шел танк. Заключенный Иван (бывший военный из Ленинграда) успел нас оттолкнуть, но сам попал под гусеницы. Его разорвало прямо на наших глазах.
К вечеру штурм, в котором, по разным данным, погибло от тысячи до трех тысяч заключенных, закончился. Уцелевших вывели из лагеря в степь, поставили оцепление и продержали прямо на земле под проливным дождем два дня. Изредка им кидали, как собакам, хлеб — кому повезло, тот поел. Затем этапом отвезли в лагеря Иркутской области.
 — Очень прошу вас не писать, что в НКВД зверствовали все, — уточняет Ольга Михайловна. — В Караганде, где мы месили ногами глину для строительных работ и рыли канавы, был очень добрый начальник конвоя. Он разрешал нам купаться в речке, ходить на колхозные поля, чтобы поесть арбузов и дынь. Никто из нас даже и не помышлял о побеге — так уважали этого человека. На него потом донесли и репрессировали.
Реабилитировали Ольгу Годяк только в 1956 году. Львовянке невероятно повезло — ей разрешили вернуться в родной город. Там узнала: родной дом сожгли, отец умер в лагерях, старшего брата забили насмерть на допросах, вернувшийся из заключения средний брат вскоре умер. Жила с мамой у случайно уцелевшей от арестов сестры. Ольгу долго не прописывали, на работу устроилась с огромным трудом — сначала кондуктором на трамвае, потом рабочей на заводе «Кинескоп». Семью смогла создать только в 60 лет. Вот такая судьба.
Бывших узников советских лагерей с каждым годом становится все меньше. Они больны, чаще всего одиноки и совсем забыты государством. Медико-социальный центр, созданный во Львове, стал для них своеобразным клубом, где можно встречаться и получать помощь.
 — Возник центр 15 лет назад, — отметил глава Львовского областного комитета Общества Красного Креста Украины Валентин Мойсеенко. — Дело в том, что города Фрейбург (Германия) и Львов — побратимы. Как-то к нам приехала делегация Красного Креста Фрейбурга, и немцы предложили создать медико-социальный центр для бывших узников нацистских концлагерей. Украинская сторона настояла, чтобы организация занималась и жертвами сталинских репрессий. Центр стал пользоваться огромным успехом у бывших заключенных. Они приходили сюда практически каждый день: спорили о политике, читали газеты, играли в шахматы, пели, отмечали дни рождения и праздники. К тому же не приходилось выстаивать очереди в поликлиниках — наши медики могли тут же и укол сделать, и давление померить, и консультацию дать.
Группу бывших узников сталинских концлагерей приглашали в Германию, где они выступали со своими воспоминаниями по телевидению, в школах. Об их судьбах рассказывал журнал «Шпигель». Реакция в Германии была оглушительной — тысячи звонков с вопросом: «Как помочь этим людям?» Был открыт специальный счет для пожертвований. На эти средства для центра закупаются медицинские препараты и продуктовые наборы, которые развозят немецкие волонтеры.

Ссылка: «Мою напарницу-заключенную часовой расстрелял, когда она вышла повесить выстиранную косынку» - Факты и комментарии

Комментариев нет:

Отправить комментарий