Донос на прокурора, не любившего доносы

Александр Пилипчук
Опубликовано на сайте ПРАВО.ru 26 августа 2014 года
 

Прокурор Ленинградского военного округа Николай Кузнецов пришелся не ко двору в репрессивной советской системе – слишком часто протестовал против незаконных арестов и методов допросов в НКВД. Начальство пеняло ему на "слабый рост показателей в борьбе с врагами народа" и "притуплении классовой бдительности", и в итоге, не без доноса, как водилось, он оказался под судом за "участие в контрреволюционной террористической шпионской организации". Но в итоге на свободу он вышел через три неполных года, а реабилитирован был еще при Сталине.

На пост военного прокурора ЛенВО Кузнецов был перемещен в 1928 году, после недолгой службы председателем трибунала округа. Исследователи отмечают, что это назначение состоялось несмотря на то, что незадолго до этого Кузнецов был отстранен от должности замначальника политуправления Белорусского военного округа как участник "белорусско-толмачевской армейской оппозиции".

Оппозиция эта проявила себя в том, что в декабре 1927 года группа преподавателей и слушателей курсов высшего политсостава Военно-политической академии им. Толмачева направила в политуправление РККА письмо, в котором выражалась озабоченность по поводу принижения командным звеном значения партийно-политической работы в войсках, служебных трений между командирами и политработниками, обострившихся после перехода армии к единоначалию. Позиция академии была поддержана на совещании высшего политсостава Белорусского военного округа, созванного начальником политуправления округа Михаилом Ландой. Дискуссии о сути единоначалия прошли и в ряде других округов. С подачи Реввоенсовета и политуправления Красной Армии они были расценены в ЦК ВКП(б) как попытка подрыва единоначалия. В результате Ланда и Кузнецов лишились своих постов, но отделались выговорами. После чего Ланду отправили руководить Главной военной прокуратурой, а Кузнецова – трибуналом ЛенВО.

Но, как оказалось, карательные органы не похоронили в архивах материалы на организаторов и активных участников дискуссии. В 1938 году они были извлечены на свет: под следствием оказались сотни армейских партполитработников, 187 из них были уволены из армии, около 130 – репрессированы. В числе расстрелянных оказался и Ланда. А вот Кузнецова волна репрессий по этому делу обошла стороной, но в Ленинградском управлении НКВД о причастности диввоенюриста (соответствует званию генерал-лейтенанта) Кузнецова к событиям 11-летней давности не забывали. А именно с этим ведомством у военного прокурора округа отношения не сложились с самого начала.

"Люди брались под арест прямо-таки полками.…"

Одной из задач окружных военных прокуратур был надзор за исполнением законов в деятельности особых отделов – военных контрразведчиков, входящих организационно в состав НКВД. Особисты были наделены чрезвычайными полномочиями, и прокурорский надзор многие из них воспринимал как посягательство на свой авторитет. Конфликты между Кузнецовым и чекистами стали возникать после того, как прокурор несколько раз отказал им в выдаче санкции на арест подозреваемых в совершении воинских и контрреволюционных преступлений. Вновь назначенный глава надзорного органа округа мотивировал это слабой доказательной базой, собранной контрразведчиками, а также фактами, свидетельствующими о фальсификации следственных материалов. При этом Кузнецов чувствовал поддержку главы ГВП Ланды, а затем сменившего его Сергея Орловского, которого он считал своим наставником в вопросах организации работы прокуратуры, сути и смысла деятельности надзорного органа.

Орловский заметно отличался от подавляющего большинства военных юристов того времени тем, что имел за спиной университетское юридическое образование. С приходом в ГВП в 1930 году он начал выстраивать эффективную систему прокурорского надзора за расследованием и рассмотрением военными трибуналами уголовных дел, возбужденных сотрудниками особых отделов. Орловский требовал от подчиненных по каждому из них составлять заключения об обоснованности и доказанности обвинений, а копии заключений направлять в ГВП.

О бескомпромиссном отношении к проявлениям произвола в деятельности НКВД свидетельствует, в частности, его инспекционная поездка в 1934 году в советские республики Средней Азии, где особые отделы проявляли особую активность в поисках "антисоветских элементов". Сразу же после возвращения в Москву Орловский представил наркому обороны Клименту Ворошилову докладную, в которой писал: "Люди брались под арест прямо-таки полками… Нельзя так работать – когда сначала арестовывают, а затем разбираются, кто из них действительно преступник…" Обстоятельный доклад с предложением усилить прокурорский контроль за карательной практикой органов был направлен и в Совет народных комиссаров (правительство СССР до 1946 года). В нем Орловский указывал на массовые случаи "заведения уголовных дел на основании лишь агентурных данных и доносов" и привел список дел, которые, по его убеждению, следовало прекратить. Всего по ним проходило около 1000 человек.

Однако реакции наркома и правительства Орловский не дождался. 1 декабря 1934 года в Смольном был убит глава ленинградской областной партийной организации Сергей Киров. В тот же день было опубликовано официальное сообщение об этом теракте, в котором говорилось о необходимости "окончательного искоренения всех врагов рабочего класса", а ЦИК и СНК незамедлительно приняли постановление "О внесении изменений в действующие уголовно-процессуальные кодексы союзных республик". Согласно документу, на следствие по делам о террористических организациях и террористических актах против работников советской власти отводилось не более 10 дней, обвинительное заключение должно было вручаться обвиняемым за 24 часа до рассмотрения дела в суде без участия сторон, кассационного обжалования приговоров, а также ходатайств о помиловании не допускалось, а приговор к высшей мере наказания надлежало приводить в исполнение немедленно.

Орловский критически воспринял упрощенную процедуру судопроизводства и поделился своими размышлениями об опасности такой практики в разговоре с непосредственным начальником – прокурором Союза ССР Андреем Вышинским. Вскоре после этого тот настоятельно порекомендовал Орловскому взять отпуск для отдыха и лечения в Германии. А сразу после прибытия в Германию в марте 1935 года 44-летний прокурор, ранее ничем серьезно не болевший, скоропостижно скончался. Документов, которые могли бы объективно указать на причину смерти Орловского, не сохранилось. Некоторые исследователи предполагают, что от прямых репрессий Орловского спасала личная дружба с Ворошиловым, завязавшаяся в годы Гражданской войны, поэтому от независимого и образованного юриста спецслужба избавилась тайно.

"Так было, так и будет"

В недрах Ленинградского управления НКВД росло недовольство и "неуправляемым" окружным прокурором. Чашу терпения особистов переполнило представление Кузнецова на имя начальника управления Леонида Заковского [настоящее имя Генрих Эрнестович Штубис. – "Право.Ru"]. Прокурор проанализировал целый ряд уголовных дел, расследованных с нарушениями законности, и потребовал наказать виновных в этом. Однако Заковский, который после убийства Кирова получил лично от Иосифа Сталина карт-бланш на "искоренение всех врагов рабочего класса" в Ленинграде, не собирался ничего менять в стиле работы своих подчиненных. Он даже не удостоил прокурора ответом, а на его представлении (сохранилось в архиве) написал: "Так было, так и будет".

О фактах фальсификации следственных материалов, незаконных арестах и методах ведения допроса, провокационных действиях в отношении подследственных (например, к арестованному по подозрению в шпионаже, пожелавшему исповедаться, в камеру пришел чекист, переодетый в одежду священника) Кузнецов докладывал по инстанции своему прямому начальнику – Главному военному прокурору Науму Розовскому, сменившему Орловского. Но и здесь поддержки не нашел. Более того, Розовский выговаривал подчиненному за "слабый рост показателей в борьбе с врагами народа", "притупление классовой бдительности", а заодно пенял ему за "неумение ладить с органами". Отношения между ними окончательно испортились после того, как на одном из оперативных совещаний прокуроров армии и флота в Москве Кузнецов во всеуслышание заявил, что в конфликтах между военными прокуратурами и НКВД Розовский "недостаточно поддерживает решения военных прокуратур на местах".

Донос оказался кстати

Судьба Кузнецова была предрешена. Формальным поводом для его ареста стал рапорт Главному военному прокурору Розовскому от помощника военного прокурора Забайкальского округа Бескоровайного. Вот его текст: "Будучи на отдыхе в г. Сочи в ноябре месяце 36 г., я встретил командира 33-й пулеметно-стрелковой бригады полковника Залкинда… При разговоре он сообщил, что, будучи в гостях на квартире у комдива Бакши, который проживает в одном доме с Кузнецовым, он… увидел, что к дому подъехала машина, из которой вышел Тухачевский и направился на квартиру к Кузнецову, где Тухачевского встретила жена Кузнецова".

Донос оказался кстати. Летом 1937 года в Москве закончился главный процесс по делу "участников военно-фашистского заговора в РККА". Маршал Михаил Тухачевский и группа высших военных чинов в ранге командующих и заместителей командующих военными округами, а также руководители политуправления Красной Армии и Военной академии им. Фрунзе обвинялись в передаче в 1932–1935 годах представителям германского Генштаба секретных сведений военного характера, разработке оперативного плана поражения Красной Армии в случае войны с Германией, подготовке террористических актов против членов Политбюро ЦК ВКП(б) и советского правительства, подготовке к вооруженному захвата Кремля и аресту руководителей ЦК ВКП(б) и советского правительства. Специальное судебное присутствие Верховного Суда СССР приговорило Тухачевского и его семерых "подельников" к расстрелу.

"Не знаю отношений между Тухачевским и Кузнецовым, но исходя из того, что Тухачевский оказался врагом народа, расстрелян по приговору Верховного суда СССР, поэтому считаю, что об изложенном необходимо донести до сведения Главной военной прокуратуры", – писал Бескоровайный. В результате Кузнецов был арестован по санкции генпрокурора Вышинского 4 августа 1937 года. Его обвинили в том, что он "с 1935 года состоял в контрреволюционной террористической шпионской организации, по заданиям врагов народа Тухачевского и Эйдемана [Роберт Эйдеман, комкор, председатель Центрального совета Осоавиахима, один из осужденных по делу о "военно-фашистском заговоре в РККА". – "Право.Ru"] проводил контрреволюционную деятельность среди работников штаба Ленинградского военного округа. Резко критиковал руководство ВКП(б), в особенности тов. Сталина и Ворошилова". В уголовном деле Кузнецова, несмотря на то что его допросы велись в течение полугода, отсутствуют признательные показания обвиняемого. Суд над ним состоялся 27 февраля 1938 года. Военная коллегия ВС СССР приговорила Кузнецова к 15 годам лишения свободы. Такая "мягкая" мера наказания, по сохранившемуся свидетельству бывшего сотрудника управления НКВД Крысина, вызвала протест ленинградского УНКВД, где не сомневались, что он будет расстрелян.

Однако осужденный экс-прокурор провел в заключении меньше трех лет. В 1938 году главного ленинградского чекиста Заковского сначала перевели на пост заместителя наркома внутренних дел и одновременно руководителя московского УНКВД, а потом арестовали по обвинению в "создании латышской контрреволюционной организации в НКВД, а также шпионаже в пользу Германии, Польши, Англии" [расстрелян 29 августа 1938 года, после смерти Сталина реабилитирован не был. – "Право.Ru"]. Целый ряд его сотрудников также были арестованы и осуждены к высшей мере наказания за незаконные аресты и методы следствия, а также фальсификацию уголовных дел. Среди них оказались несколько человек, принимавших участие в том числе и в фабрикации дела Кузнецова, о чем они дали на допросах признательные показания. На этом основании военный прокурор войск НКВД Ленинградского пограничного округа Эренбург (имя в источниках не указано) решил на свой страх и риск направить новому прокурору СССР Михаилу Панкратьеву (сменил Вышинского в мае 1939 года. – "Право.Ru] докладную записку о том, что "прямым мотивом ареста Кузнецова послужило недовольство руководства УНКВД тем, что он отказывал в санкции на арест некоторых лиц по справкам УНКВД, мотивируя свой отказ отсутствием достаточных оснований для ареста. И без заявления сотрудников [Ленинградского УНКВД] о фальсификации дела на Кузнецова по самим материалам можно увидеть неполноценность доказательств, уличающих Кузнецова…"

После изучения уголовного дела Кузнецова Прокуратура СССР вынесла протест на незаконный приговор, а Пленум Верховного суда 30 декабря 1939 года реабилитировал Кузнецова за отсутствием в его действиях состава преступления. Он вышел на свободу 2 февраля 1940 года, а 10 января 1941 года 56-летнего Кузнецова не стало. В 1972 году Ленинградский горисполком принял постановление об увековечении памяти Кузнецова, была разыскана его могила и установлено надгробие.

При подготовке публикации использованы материалы книги "Досье на маршала", написанной замминистра юстиции – начальником управления военных судов генерал-полковником юстиции Анатолием Мурановым и начальником отдела судебной практики и статистики управления военных судов Минюста полковником юстиции Вячеславом Звягинцевым (Муранов А., Звягинцев В. Досье на маршала. Из истории закрытых судебных процессов. М.: Андреевский Флаг, 1996. 272 с. (серия "Тайны минувшего")).

«Наследник из Калькутты»

Анатолий Попов
Опубликовано на сайте газеты "Красное Знамя" 17 августа 2014 года

Лучший в мире детский детектив был написан в ГУЛАГовских застенках.

На зоне его именовали «батя-романист».
Фото сайта samlib.ru

Для автора этого романа Роберта Александровича Штильмарка наша республика стала первым этапом в его многолетней ГУЛАГовской эпопее. Родился Штильмарк в 1909 году. В 1929-м закончил Высший литературно-художественный институт имени Брюсова. Журналист газеты «Известия», затем редактор в журналах «Иностранная литература» и «Молодая гвардия». В 1932 году опубликовал книгу очерков «Осушение моря»…

Участник войны. Ранение под Ленинградом повлекло его отзыв с фронта. Он преподаёт сначала в Ташкентском пехотном училище, затем в Москве, на Высших командных курсах РККА.

Казалось бы, всё в жизни удаётся: женитьба, рождение в 1931 году сына Феликса, будущего доктора биологических наук, историка, философа… Но в начале апреля 1945 года следует арест: «вина» подведена к самой популярной политической статье 58-10, мол, не одобрял переименования старых городов, возмущался сносом Сухаревой башни и Красных ворот да ещё хвалил американские машины… Следствие, приговорён Особым Совещанием при НКВД СССР к 10 годам лагерей…

От Абези и далее

Срок его начался в Абези (Интинский район). Через три года последовал перевод в Салехард, где разворачивалась подготовка к великой сталинской стройке: начиналась прокладка железной дороги Салехард – Игарка. В Салехарде работается сравнительно легко, ибо он причислен к тамошнему лагерному театру. Но вот театр расформировывают, и этап следует дальше, уже на прокладку железной дороги Игарка – Норильск.
Здесь нет театра, но приключений тоже хватает. Зека Штильмарка доставляют на штрафную колонну № 33, где и началась та почти детективная история, которая впоследствии прославила Роберта Александровича Штильмарка как автора лучшего в мире детского детектива.

Коротко суть в следующем. На этой штрафной колонне правил бал нарядчик В.Василевский, которого сын Штильмарка Феликс именовал «дядей Васей». Этот дядя Вася отбывал уже третий уголовный срок, и сидеть ему предстояло аж 12 лет. Был он хваткий, но малограмотный. Тем не менее втемяшилось ему (наслушался на зоне залихватских баек) написать такой роман, который нужно будет послать в подарок товарищу Сталину (вождь ведь любит читать – об этом нарядчик наслышан). Разумеется, благодарный читатель товарищ Сталин немедленно освободит из заключения талантливого писателя. Такова была задумка, нарядчик уже делал заготовки, уже отыскал более грамотного, чем он сам, зека для «редактирования» будущего романа… Сколько-то времени «редактор» пыхтел над черновиками мечтательного нарядчика, но затем взмолился: «Не хватает у меня знаний на такую работу! Мне бы кайло…»

На охотника и зверь бежит

И тут прибывает этап, в формуляре одного из зеков значится магическое слово «писатель». Далее следует предоставить слово самому Штильмарку, который в 1980-е годы обратился к воспоминаниям о своей жизни и в главе «Господин из Бенгалии» (так первоначально назывался будущий роман «Наследник из Калькутты») этой огромной рукописи описал все зигзаги судьбы во время написания романа.

Итак, 12 мая 1950 года состоялась первая встреча зека Штильмарка с нарядчиком Василевским (в воспоминаниях Штильмарк выводит и себя, и нарядчика под другими фамилиями, все тексты, взятые далее в кавычки, являются цитатами из этой главы).

«…перед свежесрубленной вахтой этой штрафной колонны произошла у него встреча с человеком, сыгравшим своеобразную роль в… судьбе. Произошла эта встреча… в тайге, окружающей будущую штрафную колонну, прославившуюся впоследствии своим произволом и дикостями. Нарядчиком этой колонны, а фактически её единоличным главою, «королём» и управителем был… з/к Василевский».

Нарядчик снимает зека Штильмарка с этапа и оставляет в своей штрафной колонне. Попытка заключённого сопротивляться пресекается деловито-категорически, но с разъяснениями: мол, «ваше назначение по селектору уже переиграл».

«Командир вохры шепнул Роберту доверительно:
– Видели вы нашего нарядчика? Он – член Союза писателей и вроде чегой-то пишет. Он вас устроит на хорошую работу, не бойтесь! А я окажу содействие!»

В подарок Сталину

Затем уже бывалые зеки просветили Штильмарка насчёт члена Союза писателей Василевского, и Роберт Александрович для себя отметил: «В лагерях доводилось ему видеть матёрых акул, гулаговских волков, гибнувших писателей, но безграмотный мужик-нарядчик, «хиляющий за писателя», – такой персонаж встречался Роберту впервые!»

И снова дата в воспоминаниях Штильмарка: 14 мая 1950 года – в этот день состоялась посвящение зека Штильмарка в замысел «романиста»-нарядчика Василевского:

«Но если я напишу исторический роман… какой же прок для вас? Понимаю… Значит, роман должен носить ваше имя? Вы хотели бы опубликовать его в печати?
– Ну коли удастся, конечно, хочу. Только это дело далёкое. А покамест я его товарищу Сталину в подарок послать хочу.
– Гм! Но почему же роман не на современную тему? Почему не о строителях, не о подвигах наших людей?
– Ни-ни-ни! Ни в коем разе! Тут можно так погореть, что потом не откашляться! Писать только про старину! Не ближе, как лет за сто пятьдесят. Иначе опер привяжется – пропадёшь! Главное же дело – Сталин исторические романы любит. Это я точно знаю от верных людей. Мы с вами где находимся? Недалеко от Курейки? А в Курейке он сам срок отбывал. Неужели не усекаете? Ежели он получит интересный роман из-под Курейки, разве он не обратит внимания? Подумайте, какая мысль! Понятно?»

Только сочинять!

Затем идут уточнения проекта, обговариваются сроки и условия работы. Здесь нарядчиком уже всё продумано:

«Вот мои условия: как начнёте – будете свободны от общих работ, получите лёгкую работу, она оставит вам много времени для писания. Если дело пойдёт на лад – гарантирую вам через два месяца пропуск для бесконвойного хождения, чтобы жить вам за зоной, одному, в тайге – и только писать! Питанием, одеждой, куревом, светом я вас обеспечу. Будете получать малые зачёты, четверть дня за день. Значит, четыре дня отсидите, а будет считаться, что вы пять отбыли. Только условие: на глаза начальству не лезть, держать дело в тайне и работать с полной отдачей… Что же касаемо до того, о чём писать, то вот тебе моё большое желание… Слушай, батя, первое желание я тебе уже говорил: чтобы лет эдак сто или двести назад всё дело происходило. К тому же прошу тебя, чтобы было оно не в России! И чтобы было страшно и трогательно, понял?..»

В какой-то мере Штильмарк всей своей прошлой жизнью был подготовлен к написанию романа. В школе он слыл признанным рассказчиком вымышленных им же приключенческих новелл, причём столь успешно их рассказывал, что некая датская писательница (Карин Михаэлис) «в её московские дни 1934 года прочила ему богатство, если он, мол, возьмётся «крутить сюжеты» для авантюрных романов, ставила ему в пример Агату Кристи».

Штильмарк дал согласие на такую работу. Хотя сам даже не представлял, с чего начинать. У него в арсенале будут только память, талант и усидчивость – никаких справочных материалов, никаких географических карт: всё из памяти, из фантазии. Штильмарк обдумывает сюжет, натыкается на нехватку знаний… «Господи! Так в какой же век отнести этот лагерный роман?»

Франция, XVII век, Людовик… смутно с историей… Италия, Испания – тоже темновато… Америка – вот золотое дно! Индейцы, война за независимость… Кладезь, а не век! Сколько знакомых событий! Роберт мысленно уже набросал предисловие… За ним – первые абзацы романа. Как будто получается! Чёрт возьми, ведь должно здорово получиться!»

Дело пошло споро

И уже утром 16 мая 1950 года «батя-романист», как теперь его именовали на зоне, шагал к бане, только что получившей и крышу, и печь, и стёкла в крошечных оконцах. Проинструктированный банщик радостно «просветил» Штильмарка:

«…вот тут уголок тёплый, на манер стенного шкафа, вот столик вам приспособлен, вот чернилка из электроизолятора, вот ручка с пёрышком, только уж, извините, пёрышко к ручке ниткой привязано, а вот ваш завтрак. И, главное, тетрадочка. Как испишете, так дядя Вася другую даст. Только темно в шкафу будет, уж не взыщите: придётся коптилку жечь, зато никто и не приметит. Если надзор заглянет – сюда нырните, в закуточек, а бумажки мы тут же сховаем. Так вот дело по первости и пойдёт. Потом на чердаке поместим, там простору будет больше…»

И был начат роман «Господин из Бенгалии». Дело пошло споро: то ли сам автор соскучился по творческой работе, то ли уже всё было выстроено в мозгу, но уже «через неделю автор стал различать, пока ещё, разумеется, неясно, всю просторную «даль романа».

Знакомясь с отрывками будущего романа, Василевский был в восторге. Должность для зека Штильмарка была сочинена при бане: «дезинфикатор вошебойки». Когда она сочинялась, зеков на зоне было ещё мало, но потом и Штильмарку пришлось приступать к непосредственным обязанностям, что очень не понравилось нарядчику, но мириться с этим ему пришлось. Зато условия труда в части творчества «бате-романисту» он стремился улучшать. И уже летом перенёс тайник на чердак бани: банный шум не мешал, и вообще ничто, что творилось на колонне, не мешало писать роман.

По высшему промыслу

Как и бывает в жизни, в тайне заточение Штильмарка сохранить полностью не удалось. Во время очередной поголовной инвентаризации, когда всех, буквально всех, зеков строили за зоной, один из вохровцев заметил в потолке бани люк: нашли стремянку, полезли, открыли: «И вот влезший в люк вохряк внезапно узрел Пимена-летописца перед тремя светильниками, озарявшими листы рукописи… Пимен оброс седой щетиной и взирал на пришельца недоумённо.

– Ты… чего здесь пишешь, а? – тон вопрошавшего был почти испуганным.

– «Капитанскую дочку»…

Его привели на вахту, к селектору. Вохровцы решили довести о своём открытии дежурному по управлению. И надо же было случиться, что этим дежурным оказался не кто иной, как Виктор Адольфович Шнейдер (давний знакомый Штильмарка).

– Вот тут, товарищ дежурный по управлению, на штрафной обнаружен заключённый. На чердаке сидел с бумагой и чернильницей при свете. Пишет он «Капитанскую дочку». Какие буду распоряжения?

– Как его фамилия?

– Штильмарк… Роберт Александрович.

– Так что он там пишет?

– «Капитанскую дочку», товарищ начальник.

– Вас понял. Ну что же, это хорошая вещь. Пусть пишет! У вас всё?

– Всё, товарищ начальник!..»

Жизнь не подскажет – сам не придумаешь. Поэтому Штильмарк записывает: «…такие обороты бывают в редчайшие моменты жизни и не обходятся без промысла Высшего».

Был ревнив к славе

Тот случай не имел продолжения. Штильмарк с беспокойством чувствовал, что очень уж широко он размахнулся – по графику не успевает. И стал писать по 20 часов в сутки.

«Бумагу для чистого экземпляра Василевский достал в управлении. Решено было каждую часть оформить в виде отдельного тома в соответствии с трёхчастным членением романа. Требовалось должным образом переплести и оформить все три тома. Помог в этом очередной этап заключённых из Прибалтики. С этим этапом прибыл молодой эстонец в красивой заграничной рубахе тёмно-синего шёлка. По мановению руки нарядчика рубаху с парня тут же «сблочили», пошла она на переплёты трёх томов (третий ещё только писался) и на обложку для папки с письмом товарищу Сталину. Такое письмо Роберт сочинил от лица «дяди Васи», как якобы автора сего исторического произведения».

На написание одной главы у Штильмарка уходила пара недель. Василевский, сам не разбираясь ни в чём литературном, проверял качество и занимательность написанного на «аристократии» штрафной колонны, куда входили главные воры, бригадиры, лучшие ударники, лепила, нормировщик – короче, элита в том местечковом понимании. Василевский был ревнив к славе, поэтому Штильмарк заранее просил приглашённую «элиту» нахваливать талант нарядчика, что вначале и звучало, но потом прорывалась в суждениях искренность, и слушатели обращались к непосредственному автору. В таких случая зек чувствовал уже на следующий день обиду работодателя: ухудшалось питание, исчезало курево…

Это игра в кошки-мышки

«Тем временем нашёлся и искусный переплётчик, создавший красивые обложки из картона и шёлка. Отыскался на зонах и настоящий мастер книжной миниатюры для заставок, буквиц, мелких иллюстраций, виньеток. То был осуждённый за подделку денег гравёр с двадцатилетним сроком. Он украсил книгу поистине художественными миниатюрами».

Труднее было с переписчиками, но и эта сторона вопроса решалась. К финишу работы над книгой вполне закономерно, учитывая то, где она писалась и по чьему заказу, беспокоить стал и вполне предсказуемый вопрос. Дело в том, что на зоне многие были не только наслышаны о создаваемом романе, но и читали или слышали отдельные его главы. Одним из таких читателей был капитан Михаил Ермилов, осуждённый после войны на 10 лет. Он-то и посоветовал Штильмарку оставить роман как бы недописанным:

«Василевский постарается непременно убрать вас, Роберт Александрович, как только вы поставите последнюю точку. Этот человек из грязной среды, завистливый, мстительный и едва ли вполне уравновешенный. Он побоится, что вы сможете помешать его спекуляциям с книгой. На вашем месте я перестал бы играть в кошки-мышки и убрался бы с этой колонны. Пусть роман останется недописанным – когда-нибудь вы к нему вернётесь».

Вскоре подозрения Михаила подтвердились.

Один из зеков рассказал Штильмарку, что Василевский заплатил вперёд одному из воров за то, что тот убьёт «батю-романиста», когда тот явится в зону, чтобы помыться в бане. Вор принял и заказ, и предоплату, которую в ту же ночь просадил в карты. Нужно было что-то решать и приговорённому. Выход нашли единственный и самый разумный. Один из друзей Штильмарка посоветовал Василевскому послать роман, первые два тома, как бы на литературную экспертизу. Такой эксперт был назван: прораб одной из колонн Алексей Иванов, который «знал толк в литературе, служил в институте истории материальной культуры и мог произнести дельный приговор всему начинанию с романом…».

Иванов давно слышал о затее Василевского и весело над нею потешался. Когда же стал читать роман, думая поострить, то понял, что книгу пишет настоящий писатель. Он прочёл за трое суток оба тома, требовал поскорее прислать ему последний и написал Василевскому письмо. Там говорилось примерно следующее:

«Я взял это сочинение, чтобы высмеять его. Прочитав, вижу, что у нас тут нет критиков для такой вещи. У неё будет большая судьба. Ни в коем случае не вздумай выступать единоличным автором романа – ты не сумеешь его защитить в случае вопросов. В качестве соавтора, может быть, проползёшь… Такое «экспертное» заключение сулило делу некий новый поворот».

За двумя подписями

И, действительно, уже в этот же день Василевский пришёл к Штильмарку с тетрадкой, в которой он выписал непонятные для него слова: «Растолкуй, что такой «палаццо»? Где у нас будет Барселоне? Кто такой Везувий?..» И предложил: «Давай мы с тобой его вместях подпишем…» А потом потребовал у вора назад свои 1700 рублей, которые тот истратил, дела не исполнил, а теперь в этом деле отпала необходимость. Собрался воровской сход, который постановил: «Василевскому долг не вертать. А за Костиком (вор, истративший деньги Василевского – А.П.) считать должок не Василевскому, а нам, обществу. Как у нас явится надобность кого пришить – пусть Костик и представит нам тело…»

Это и было принято. «Батя-романист» остался под охраной воровского закона».

Итак, книга написана. Получает название «Наследник из Калькутты». Три тома – сам роман, в четвёртом томе собраны карты, повествующие о тех событиях, которые воспроизведены на страницах книги.
Здесь следует дать слово автору, который как бы подводит итог работы над романом:

«В конечном итоге 15 июля 1951 года, т.е. через год и два месяца, трёхтомный роман был готов и получил название «Наследник из Калькутты». Я хохотал до слёз над этим титулом, но когда рукопись, идеально переписанная, была переплетена в три шёлковых переплёта, снабжена самодельной картой, виньетками, схемой морского боя, большими заставочными буквами и хорошо вычерченными титульными листами, всё это приобрело довольно импозантный вид. Книга отправлена в Москву, товарищу Сталину…

Пока посылка с книгой добиралась в Москву, Сталин скончался, не дождавшись подарка от нарядчика. Василевский приуныл, поняв, что «век свободы не видать», а Штильмарк написал письмо сыну Феликсу с просьбой отыскать рукопись в недрах ГУЛАГа и постараться забрать её оттуда.

Феликс Робертович добросовестно выполнил просьбу отца. Возвращая ему рукопись отца, благодарные читатели из ГУЛАГа просили передать благодарность от них автору и советовали беречь эту рукопись.
По совету кого-то из писателей Феликс Штильмарк напросился на приём к популярному писателю И.Ефремову, который ужаснулся, что после первого тома ему придётся читать ещё два. Однако уже через неделю позвонил

Ф. Штильмарку и срочно попросил принести все остальные тома. Дело в том, что первым воткнулся в первый том сын писателя, а этот том кончался, как говорится, на самом интересном – вот отсюда и срочность. Потом Ефремов взял на себя роль первого рецензента и рекомендовал роман «Детгизу». Затем было сразу два издания романа «Наследник из Калькутты» (1958 год) – в Москве и Иркутске.

Чего это стоило

Роберт Александрович Штильмарк был писателем огромного таланта. Он писал романы и биографические повести. К примеру, в издательстве «Молодая гвардия» изданы его книги об А.И.Герцене и А.Н.Островском. А его труды по архитектуре России!

В Национальной библиотеке Республики Коми я заглянул в каталог: аж восемь изданий «Наследника из Калькутты» (Владивосток, Москва, Махачкала – два издания подряд, Горький, Красноярск, Ленинград, Ташкент…). Роман переведён на 12 языков.

В 2001 году издано 4-томное собрание сочинений Р.А. Штильмарка, в котором первые два тома – это «Горсть света» – книга воспоминаний, а в двух других томах – «Наследник из Калькутты».

Черные страницы

Юрий Файнзильберг
Опубликовано на сайте газеты "Биробиджанская звезда" 06 августа 2014 года

В истории Еврейской автономии есть черные страницы. Мы их перелистнули, но помним. Вторая половина 30-х годов прошлого века - время трагедии для сотен тысяч советских людей, которые так и не поняли, за что их арестовали, посадили, расстреляли

Сталинские репрессии не обошли стороной и только что образованную Еврейскую автономную область. Они нанесли ей невосполнимый урон в экономике и национальной культуре.

В Хабаровском крае (область в те годы была в его составе) «врагов народа» расстреливали в основном в подвале «дома смерти» - так именовали тюрьму на улице Волочаевской в Хабаровске. Приговоры приводили в исполнение и в Биробиджане - на месте, где в настоящее время расположено здание элеватора. Здесь были расстреляны Павел Иванович Дядичкин – плотник Бираканской артели «1 Мая», Иосиф Хаймович Зар – фотограф из Биробиджана, Григорий Константинович Кириллов – рабочий Сутарского прииска, Сигизмунд Каземирович Каземирский – бухгалтер Евторга из областного центра, Леонид Яковлевич Кредович – капитан речных судов села Блюхерово и еще около 40 жителей автономии. Даже по нескольким названным фамилиям дальневосточников, которые попали под сфабрикованную уголовную 58-ю статью и были приговорены к высшей мере наказания, видно, что это были люди разные по национальному составу и по своей трудовой деятельности. Приговоры выносила так называемая «тройка». Вот как вспоминал о годах разгула сталинских репрессий Иосиф Моисеевич Баскин, занимавший должность заведующего переселенческим отделом в городе Биробиджане. «Шли процессы за процессами, о них писали газеты, трубили по радио. Но я все пытался убеждать себя, что лично меня это никак не касается. Просто идет обычная политическая схватка, арестовывают активных участников оппозиции, противников сталинской политики. Людей, прямо не замешанных в схватке, не трогают, они могут спокойно продолжать трудиться. Я был, наверное, наивным человеком, так размышляя. Однажды утром радио принесло весть об аресте Лаврентьева, Птухи, Крутова и других известных мне сотрудников крайкома ВКП(б).

О многих арестах я слышал, но чтобы такое могло произойти с самим Лаврентьевым – первым секретарем Далькрайкома ВКП(б), - никак не укладывалось в моем сознании. Эта весть потрясла меня. Я вдруг словно пробудился, понял, что пощады не будет никому. Мне было горько и обидно, что известный преданный идеям партии коммунист, руководитель края сидит в тюрьме».

Развязанный в области сталинский геноцид был непосредственно связан с приездом в Биробиджан наркома путей сообщения, члена Политбюро ЦК ВКП(б) Лазаря Кагановича. Визитеру было поручено убедиться, как в автономной области складываются дела в промышленности и сельском хозяйстве. Фантастические усилия, которые приложили в короткий период времени в развитие автономной области председатель облисполкома Иосиф Либерберг, избранный на эту должность в 1934 году на первом съезде Советов ЕАО, и первый секретарь обкома ВКП(б) Матвей Хавкин, никак не устраивали кремлевского гостя. Кагановичу явно не понравился пессимистический тон доклада, с которым выступил Иосиф Либерберг, и, в частности, то, как руководитель критиковал себя и вышестоящие краевые органы за низкие темпы капитального строительства. «Мы, - говорил Либерберг, – принимаем переселенцев на голом месте, не подготовив для них жилья. Жить в бараках и во времянках зимой невозможно. Люди уезжают обратно, откуда приехали». Затронул Либерберг и такой непростой вопрос, как быт людей. В областном центре отсутствовали водопровод и канализация. Не обошел председатель облисполкома молчанием и вопросы сельского хозяйства, заявив: «Мы погнались за количеством колхозов, не думая и практически не вкладывая средства для укрепления тех колхозов, которые уже организованы». Выступление председателя облисполкома нарком неоднократно прерывал грубыми репликами, а после завершения доклада бросил фразу: «Нам времени не дано». Этих слов тогда не понял никто, в том числе и те, к кому она относилась. Для Иосифа Либерберга эта реплика стала роковой. В конце лета 1936 года его срочно вызывают в Москву на совещание. Обратно в Биробиджан он уже не вернулся. Бывшего председателя облисполкома ЕАО арестовали и посадили в Шкирятовскую тюрьму – для «особо опасных преступников» из партийного и советского аппарата.

Список «разоблаченных врагов партии и народа» в автономии быстро пополнялся. В постановлении 2-й партийной конференции было записано все мыслимое и немыслимое о бывшем первом секретаре обкома. Здесь было собрано все: и «срыв планов переселения в область», и «бездушное отношение к приему и обустройству переселенцев», и «преступное отношение к организации и размещению переселенческих колхозов», из-за чего много переселенцев (до 70 процентов) уехало обратно из автономии. «По вине»-де только одного М.П.Хавкина были сорваны планируемые сроки промышленного и культурного строительства в области.

Сам Хавкин отсутствовал на конференции в связи с болезнью (язва желудка) и был направлен на курортное лечение в Москву. В Кремле у него состоялся жесткий разговор с секретарем ЦК партии Маленковым по вопросу отставки из-за болезни с поста первого секретаря обкома ВКП(б). Просьбу категорически отвергли. Причина отставки была явно в другом: анонимные письма, что поступили в ЦК ВКП(б) и НКВД на первого секретаря обкома. В июле 1937 года Матвея Хавкина арестовали в Москве. Это случилось поздно ночью. Напрасно он через Молотова добивался, чтобы его принял сам Сталин. Он ждал этой встречи, надеялся и не дождался. Хавкина при аресте даже не разоружили. Он мог воспользоваться оружием, подаренным ему в годы Гражданской войны, и застрелиться, но ветеран большевистской партии верил в справедливость, в то, что надуманные обвинения снимут, а его арест отменят. Этого не произошло.

Начались допросы, сопровождавшиеся зверскими пытками. Матвею Хавкину выбили зубы, повредили позвоночник, дважды пробили голову. Он не подписал никаких бумаг, в которых оговаривал бы себя, товарищей и друзей. Он с достоинством выдержал все пытки. Матвей Хавкин прошел через три военных суда, но так и не признал своей вины. Через 2,5 года он был осужден к 15 годам лишения свободы. Место заключения – Певек, Север (лагерь смертников). Там на тяжелых, вредных по условиям жизни рудниках больше года никто не выдерживал. Матвей Хавкин выдержал благодаря своему таланту и умению работать на швейной машинке - «обшивал» начальство лагеря. В сталинском гулаге Хавкин провел без малого 19 лет.  В январе 1956 года Военной коллегией Верховного суда СССР М.П.Хавкин был реабилитирован за отсутствием состава преступления. Так в документах писали о людях, без вины пострадавших в годы сталинских репрессий.

В 1938 году была арестована жена - верный и преданный друг Матвея Хавкина - София Хоновна Хавкина-Шифрина. До 1940 года она находилась под следствием. Обвиняли ее в том, что, когда нарком Каганович находился в 1936 году в Биробиджане, на ужине, данном в его честь в доме Хавкина, хозяйка, т.е. София Хоновна, «пыталась отравить» гостя из Москвы фаршированной рыбой. Решением известной «судебной тройки» она была приговорена к 15 годам лишения свободы. Дело по обвинению Софии Хоновны было пересмотрено только в 1956 году.

Трагическую участь первых руководителей автономии впоследствии разделили многие другие товарищи по совместной работе.

Менее полугода продержался на посту первого секретаря обкома ВКП(б) Арон Борисович Рыськин, сменивший в этой должности Матвея Хавкина. Рыськин с 1928 года находился на руководящей партийной работе. С 1934 года возглавлял горком ВКП(б) столицы Белоруссии Минска. В 1937 году Арона Рыськина неожиданно приглашают в Москву. После беседы у Сталина Рыськин меняет Белоруссию на Еврейскую автономию и в мае 1937 года приступает к новым обязанностям в качестве первого секретаря обкома ВКП(б). А в сентябре того же года за ним пришли… Через две недели Арона Рыськина не стало.

3 апреля 1938 года «Биробиджанская звезда» информировала читателей об очередной жертве сталинского геноцида: расстрелян бывший второй секретарь обкома Янкель Аронович Левин – один из старейших большевиков не только в ЕАО, но и в стране. Он лично знал Ленина, был участником Пражской конференции РСДРП в 1912 году. После того, как в сентябре 1937 года расстреляли Арона Рыськина, Левин стал исполнять его обязанности. Вот как его в своих воспоминаниях характеризует Иосиф Баскин:

- В период его работы в качестве первого секретаря обкома у нас возродились какие-то надежды. Его сообщение о ближайших планах строительства, приеме новых переселенцев, произнесенное уверенным тоном, внесло в наши души успокоение и оживление. Многим тогда казалось, что с приходом Левина уходит время арестов и страхов. Он восстановил между нами простые товарищеские отношения. В начале 1938 года Левина арестовали. Его расстреляли по приговору военной фемиды в г.Хабаровске вместе с комсомольским вожаком области Николаем Благим.

Обвинили Янкеля Левина в шпионаже в пользу Японии. Одновременно с ними настигла смерть и Дениса Афанасьевича Морозова – начальника стройконторы «Переселенстроя», члена президиума облисполкома. Причина гибели этого человека была в том, что Морозов имел неосторожность в своем выступлении на второй областной партийной конференции заявить: «Переселенстрой» построил очень мало, а то, что построено, никуда не годится. Мы строим домики, в которых жить нельзя. Выбираются такие места для новых сел и поселков, где нельзя строить».

Поплатился жизнью и председатель облпрофсоюза Павел Григорьевич Насановский, бросив в зал работающей второй областной партийной конференции реплику на критические замечания Сталина, сделанные на февральском пленуме ЦК ВКП(б) в адрес партийных организаций и их руководителей. Реплику Павла Насановского можно было понять двояко - то ли он серьезно сказал, то ли юморную фразу произнес: «Сталин оказался героем». Этих трех слов хватило, чтобы автора-«острослова» прямо с конференции отдали в руки «правосудия». В июне 1937 года Насановского приговорили к расстрелу и в тот же день приговор привели в исполнение.

Органы НКВД искали врагов и в среде высшего командного состава Красной Армии. В 1937 году арестовали командира дивизии, местом дислокации которой был г.Биробиджан, в районе сопки. Вильям Юрьевич Рохи, эстонец по национальности, толковый командир, замечательный, с большой буквы человек, изучил еврейский язык, причем так хорошо, что свободно общался с населением. Его судьбу решала пресловутая «тройка». Приговор был коротким – высшая мера наказания – расстрел.

В числе репрессированных на территории ЕАО оказались даже начальник особого отдела 34-й дивизии Николай Степанович Грузинский, командир Блюхеровского пограничного отряда Николай Борчанинов и другие видные командиры. Обвинив командный состав армии и флота в якобы существовавшем военно-фашистском заговоре, Сталин уничтожил элиту Вооруженных сил. Но сколько простых жителей Еврейской автономии, не занимавших высоких постов и должностей, подверглись кровавым репрессиям, подсчитать трудно.

По этапу истории

Иван Петров
Опубликовано на сайте газеты "Наш Красноярский край" 15 июля 2014 г.

Это самая черная страница истории нашего региона. Как, впрочем, и многих других. Но перевернуть, не читая, ее невозможно. Потому что она про наших родных и близких.

«И хорошо, что не знаете»

В 1990 году я познакомился с Николаем Николаевичем – фамилию, к величайшему стыду, забыл. Помню, что какая-то очень простая. Мне было двадцать два, ему – восемьдесят. Он родился на колесном пароходе, который шел в Минусинск, и вся его жизнь была связана с енисейскими судами. Николай Николаевич был подвижен, щеголеват, курил одну за одной, жаловался на работу общественного транспорта... И регулярно приходил на остров Отдыха проведать пароход «Красноярский рабочий», который в 39 году пригнал по Севморпути с верфи Гданьска, уже ставшего к тому времени Данцигом («Эта штука еще сто лет отходила бы. Все заклепки целые. Сам проверял»).

Кроме того, Николай Николаевич бегал по редакциям в надежде опубликовать свой проект подъема субмарины «Комсомолец», разработанный после его выхода на пенсию. За этим и пришел к нам. Проект редактора не впечатлил – чертежи да цифры. Редактор сказал: «Пусть лучше как ветеран речного флота расскажет что-нибудь интересное. Спроси, какие у него самые яркие воспоминания?» Услышав про «самое яркое», Николай Николаевич подвел меня к окну:

– Вот – тюрьма. А вот – начало Копыловского моста. Когда я был студентом, от сих до сих стояла очередь из женщин.

На мой вопрос: «Зачем стояла?» он чуть не подпрыгнул от изумления.

– Как зачем? С передачками! Забирали же людей каждый день! Хотя… откуда вам знать. И хорошо, что не знаете.

Большой террор

До войны, начиная с 1935 года, Красноярским краем руководили три первых секретаря: Акулинушкин Павел Дмитриевич, Соболев Сергей Михайлович и Кулаков Павел Христофорович. Каждый пробыл на своем посту год – от ровного счета отделяют какие-то недели. О Кулакове известно мало. Акулинушкин, бывший заместитель наркома земледелия, был расстрелян в октябре 1938 года. Та же участь постигла и председателя крайисполкома Иосифа Ивановича Рещикова – его казнили на год раньше. Соболев, член ВКП(б) с 1918-го, работавший в Баку и Ленинграде, 21 июля 1937 год назначен первым секретарем Красноярского крайкома. Через год возглавил Дальневосточный край. В октябре 1938-го этот субъект Федерации ликвидировали, в связи с чем через четыре месяца был ликвидирован и сам Сергей Михайлович.

Несмотря на свои должности, эти люди были песчинками, унесенными Большим террором. Сам террор становится хоть как-то понятен только в том случае, если рассматривать его как продолжение гражданской войны, когда одна часть общества стремится подавить или уничтожить другую. Начиная с лета 1937 года в Красноярский край спускаются разнарядки из Москвы с лимитами на расстрел. Вот цифры. Июль – 750 человек, ноябрь (после личной телеграммы Сталина и Молотова) – 6600, январь 38-го – 1500, апрель – 3000. Судебная система не справлялась с планами – учредили быстродействующие тройки, потом двойки.

Большевики не привнесли в технологию террора ничего нового, и при циничном подходе как-то можно понять, ради чего в нашем крае (как и по всей стране) десятками и сотнями «вычищались» остатки царских времен – священники, «старые» интеллигенты. Можно обосновать – как своеобразную «ротацию кадров» – и уничтожение самой большевистской «старой гвардии». Но зачем расстреляли почти весь оркестр Красноярского драмтеатра? Для какой надобности уничтожали речников, от начальников до бакенщиков («Причалит пароход, сойдет капитан на берег – и нет капитана, – рассказывал Николай Николаевич. – Дошло до того, что начальником пароходства стал студент третьего курса, филолог, кажется…»), когда начиналось промышленное освоение Севера? Зачем убивали профессоров лесотехнического института, единственного технического вуза в крае, железнодорожников, инженеров (на одном только «Красвагонмаше» репрессировали более ста человек, директора расстреляли) в стране, которая провозгласила стремительную индустриализацию?

А незадолго до войны под «высшую меру» попало большинство военных врачей Красноярска…

Позже все это назовут «некоторыми перегибами» и расстреляют тех, кто «перегнул», но к разгадке тайны Большого террора это ничего не прибавит. Смысл его, видимо, только один – страх. Назвать точную цифру убитых тоже не представляется возможным – вероятно, счет идет на десятки тысяч. По статистике «Мемориала» за 15 месяцев с августа 1937-го по ноябрь 1938 года только тройкой УНКВД был осужден к лагерям или расстрелу каждый сотый житель края.

Первый по ссыльным

Вместе с тем край и при Советах сохранял свою «ссыльно-каторжную» репутацию. Еще до начала «чисток» регион занимал третье место в СССР по числу ссыльных. Репрессии, как во времена декабристов, обогащали периферию высокими умами. Помимо их воли, конечно. Однако со временем эти трагические страницы обернутся во славу Сибири. В Енисейске отбывал ссылку Густав Шпет, философ, создатель и первый директор Института научной философии. Его расстреляли в 37-м в Томске, где уже много лет проходят «шпетовские чтения». Николай Эрдман –автор сценариев к кинофильмам «Веселые ребята», «Волга-Волга», классических пьес «Мандат» и «Самоубийца». Архиепископ Лука – святитель и великий врач – был сослан в край дважды. Разумеется, это лишь ничтожная часть перечня…

Однако к середине 30-х, с началом индустриализации, задачей номер один стала разработка природных богатств региона. К тому времени на Соловецких островах уже была опробована «технология» применения труда заключенных в строительстве объектов промышленности. Одновременно с образованием края учреждается сеть лагерей, первым из них становится Норильлаг.

Показательная биография

О том, что на Севере есть богатые залежи полиметаллических руд и угля, было известно еще в XIX веке. Особую роль в разведке месторождений сыграли Александр Александрович Сотников и Николай Николаевич Урванцев – последний по недоброй иронии судьбы будет осужден на 10 лет и окажется в тех местах.

Среди заключенных было много инженеров высшей квалификации. Когда Матвеев, первый начальник Норильлага был отстранен от должности и расстрелян, стройку возглавил Авраамий Завенягин (о нем мы писали в прошлом номере «Енисейских верст»). Он снял почти всех ученых и инженеров с общих работ (на них долго не жили), создал им более-менее приемлемые условия. Во многом благодаря этому комбинат был построен.

По той же схеме «шарашек» было построено другое, знаковое для края предприятие – аффинажный завод. Постановление о его строительстве в Красноярске приняли в апреле 1939-го. Норильские концентраты не имели аналогов в мировом производстве, и получение из них металлов платиновой группы требовало разработки принципиально новых технологий. Поэтому в ИТЛ при заводе с разных «островов» ГУЛАГа начали этапировать лучших инженеров, ученых. Здесь работали Иван Башилов, патриарх отечественной металлургии редких и платиновых металлов, один из основателей радиевой и редкоземельной промышленности СССР, профессор Ленинградского университета Рудольф Мюллер, Сергей Анисимов, профессор Томского университета, создатель заводской лаборатории Константин Белоглазов, получивший в начале 1943 года первую партию продукции завода – слитки платины и палладия…

По данным 1951 года, всего через «аффинажный» лагерь прошло более 1800 человек. Размах, конечно, не норильский, то суть та же.

Все иное

Борис Александрович Растоскуев, первый директор Красноярской ГЭС, рассказал в мемуарах, как в середине 50-х пробивал через Госплан проект строительства каскада электростанций в Киргизии. Чиновники упорно задавали один вопрос: «Где разместится лагпункт, где помещения для охраны?» Они не могли взять в толк, что строить будут свободные люди – с зарплатой, квартирами и без конвоя – поскольку черная страница истории перевернута.

    Алексей Меньщиков, историк

    И ведомства, и прокуратура, и НКВД работали под руководством коммунистической партии. Иногда в запале или желании выслужиться партийное руководство брало «встречные планы». Руководитель крайкома партии Акулинушкин получил из ЦК разнарядку на количество тех, кого необходимо репрессировать по первой и второй категории. Первая категория – расстрел. План – 3000 человек. Что сделал Акулинушкин? Боясь, что его обвинят в недостаточной рьяности, попросил Сталина увеличить в два раза количество обвиненных. План ему утвердили, но через два месяца самого расстреляли.

    Второй пример. В 1938 году край попал в сводку: комиссия партийного контроля обнаружила перегибы по части кадровых чисток. Прославился первый секретарь одного из районов – включил всех, кого знал в районе, в тетрадку на четыре графы: враг, вражок, вражонок, вражище. Получилось, все враги, только в разной категории. В результате расследования этого перегиба из 60 членов крайкома были расстреляны 24 человека.

    Новое руководство этим край больше не прославляло. Формат управления оставался тот же: партия, бюро крайкома, бюро горкома. Партия была организатором всех побед и всех поражений.

Ветеран спецслужб Валерий Мокин: из застенков курской «лубянки»

Екатерина АПОНИНА
Опубликовано на сайте Еженедельника "Аргументы и Факты: Курск" 30.05.2014 года

В 90–е годы Валерий Михайлович возглавил работу по реабилитации жертв политических репрессий

– Ребята, задействованные в раскопках, участвовали в различных мероприятиях, связанных с риском для жизни. Но когда всё это увидели: эти останки, этих жертв со связанными за спиной телефонным кабелем руками, с простреленными черепами, редко кто сдерживал эмоции, – вспоминает ветеран спецслужб, полковник Валерий Мокин.

В 90–е годы Валерий Михайлович возглавил работу по реабилитации жертв политических репрессий. С командой самых опытных сотрудников ведомства он просмотрел тысячи дел, узнал истории более тысячи прерванных жизней, многие из которых он до сих пор без слёз не может вспомнить. После длительных поисков Валерию Михайловичу удалось найти место массовых расстрелов в Курске в 1937–1938 гг.

«Что–то нас туда притягивало»

– Валерий Михайлович, расскажите, как вы нашли захоронения курян, расстрелянных в 1937 году?

– В Курской области в период массовых репрессий 1937–1938 годов было расстреляно 1 996 человек. Когда мы начали рассматривать архивы, то выяснили, что в основном, в актах о приведении в исполнение приговора указывалось урочище «Солянка». Там мы и начали проводить раскопки. В поисках нам помогал молодёжный поисковый отряд из Курчатова. Глубокой осенью от помощи ребят мы отказались, потому что им надо было заниматься, было холодно, шли дожди. И дальнейшие раскопки мы осуществляли вдвоём: я и мой коллега Валерий Корнасевич.

На девятый день раскопок (позади было уже свыше 200 раскопов) к нам в лес приехала телевизионная группа. Сняли коротенький сюжет и уехали. А буквально через десять минут мы обнаружили первое, а вскоре и второе массовое захоронение, в одном из которых нашли стеклянную бутылку с обозначением на донышке «1937 год». К этому месту во время раскопок мы несколько раз возвращались. Что–то нас туда притягивало. Обо всём мы сразу же доложили начальнику управления. Мои товарищи по раскопкам поехали к месту службы, а я остался дожидаться милицию для организации ночной охраны места раскопок, но так никого и не дождался, проведя у братской могилы расстрелянных всю ночь. Поначалу, пока ещё было светло, продолжал раскопки, а затем до утра грелся у костра.

А утром уже пришла команда из крепких ребят, офицеров. Уже в первый день не было сомнений, что мы наткнулись на захоронение репрессированных в 30–е годы. Было только две таких партии, когда расстреливали по 40 и 41 человеку. В списке из 41 человека был один японец. Он приехал в Россию обучать молодёжь восточным единоборствам, но его посчитали шпионом. И расстреляли. Его имя в списке помогло определить имена всех остальных приговорённых, расстрелянных в этой партии. Потом пригнали технику, раскопки велись с помощью механических средств, но больше мы ничего не нашли.

По факту обнаружения захоронения областной прокуратурой было возбуждено уголовное дело, проведено множество экспертиз, которые однозначно подтвердили, что останки принадлежат именно расстрелянным жертвам репрессий 1937–1938 годов.

Арест по разнарядке

– Как рассматривались дела «врагов народа»?

– Рассматривались дела судом, особым совещанием, тройкой или двойкой. Уже перед заседанием на деле стояла галочка. Если красная – считайте, что человек приговорён к расстрелу. Тогда же до каждой области доводили разнарядку по количеству арестованных: по первой категории, второй. И при подготовке дела к рассмотрению руководство управления, опираясь на разнарядку, решало, кого по какой категории судить, и ставило на деле галочку соответствующего цвета. В архивных документах можно увидеть, что заседания тройки и судов по таким делам длилось всего по 10–15 минут.

– Как была организовано исполнение приговора?

– Расстрелы осуществлялись на расстоянии не менее шести километров от центра города, могилы копали глубоко, чтобы над захоронением было не менее двух метров земли. Возили приговорённых на полуторках, набивали людей, как сельдей в бочку. Сажали арестованных на корточки с завязанными за спиной руками таким образом, что те, кто сидел первым, подняться не могли, потому что все остальные сидели, по сути, на их ногах. Забирали людей с чашками, кружками – поэтому многие даже не знали, куда их везут. Район расстрелов оцеплялся внутренними войсками, солдатами срочной службы. Машину с узниками задним ходом почти вплотную подгоняли к яме. Приговорённых к расстрелу по одному торопливо выводили из кузова. Комендант без лишних слов производил выстрел в затылок, убитый падал в яму. За ним другой, третий, пятый, десятый… Место захоронения расстрелянных поливали отработанным машинным маслом, чтобы отпугнуть зверей. Потом эти захоронения маскировались: подсаживался кустарник, в каких–то случаях, возможно, деревья.

Восстановленная память

– Удалось ли установить имена людей, которые непосредственно участвовали в расстрелах?

– Когда возбудили уголовное дело, мы вместе со следователем просматривали архивы, акты о приведении в исполнение. Но там были перечислены имена практически всех офицеров, которые в то время работали. Сотрудники, которые остались в живых после войны, рассказывали, что это расписывались те, кто участвовал в оперативных совещаниях. Вот, предположим, в четверг намечается расстрел, а перед ним проводилось оперативное совещание. Расстреливал представитель комендантской службы, а все остальные расписывались.

По рассказам начальника следственного отделения Григория Коробко, один из комендантов когда узнал, что он расстреливал невинных, повесился. Другой комендант дожил до глубокой старости, но в последнее время в управление не приходил, тоже переживал. В 37–м он думал, что расстреливал врагов народа. Кстати, ему поручалось и арестовывать наших сотрудников, когда на это приходил приказ из Москвы.

А ассоциацию жертв политических репрессий возглавлял бывший старший оперуполномоченный, который вместе со своим начальником отделения написал письмо Сталину о том, что в Курской области ведётся уничтожение честных людей, но его арестовали вместе с начальником. Начальнику дали десять лет, ему восемь

– За время своей работы по реабилитации вы пересмотрели тысячи дел. Какие истории запомнились особенно?

– Один заявитель ждал дело своего отца. Оно находилось в Москве: долго шла переписка. Он мне неоднократно звонил, говорил: «Вы там темните». А когда это дело пришло, и я его изучил, выяснилось, что по доносам отца заявителя репрессировали тридцать человек. Я попросил сына репрессированного прийти с родственниками, приготовил лекарства успокоительные. Ещё раз спросил: уверены ли они, что хотят познакомиться с материалами этого дела. Они ответили: да. Через некоторое время у заявителей случилась истерика…

После работы по реабилитации в газете «Известия» появилась заметка о работе нашего управления, упоминалась там и моя фамилия. И мне пришло письмо от Веры Яковлевны Колитвиновой из Тулы. Она некогда работала с моей матерью в библиотеке. В 1937 году арестовали её мужа Колитвинова, который в то время был председателем облисполкома: вызвали в Москву, и оттуда он не вернулся. Вера Яковлевна вскоре тоже оказалась в застенках НКВД за «злодеяние жены врага народа». В областной библиотеке художник по её указанию написал плакат: «Не дадим житья врагам народа». В то время это был частый лозунг. А художник без согласования с ней повесил плакат на видном месте – над портретами членов политбюро. Когда она утром пришла на работу, её уже ждали. Её осудили на четыре года, а реабилитировали после войны. Она попросила меня узнать судьбу её мужа.

Я запросил материалы в Тульском управлении и написал ей подробно, какие должности занимал её муж, чем награждён, за что его арестовали, в каком году он был расстрелян и в каком – реабилитирован. И когда я недавно был в Туле и ехал в общественном транспорте, вдруг услышал: «Следующая остановка – «Улица Колитвинова».

Чекизм

Александр КАЛИХ
Опубликовано на сайте газеты "Новая газета" 21 мая 2014 года

Он был и во многом остается реальной теневой идеологией нашего государства

Как заметил председатель правления Международного общества «Мемориал» Арсений Рогинский в докладе на конференции «История сталинизма»1, в советском терроре зачастую крайне сложно разделить палачей и жертв. Например, секретари обкомов. В августе 37-го они все как один — члены «троек» и пачками подписывают расстрельные приговоры, а к ноябрю 38-го половина из них уже расстреляна.

В национальной и региональной памяти палачи остались отнюдь не одномерными злодеями. Кое-кто бережно хранит веру в то, что чекисты «зачищали» страну от врагов. Или не совсем от врагов, но от тех, кто ими мог стать. А о секретарях обкомов 37-го года и говорить нечего. Они подписывали документы о расстрелах, но они же организовывали строительство детских садиков и больниц и лично ходили по рабочим столовым снимать пробу с пищи, а дальнейшая их судьба и вовсе вызывает сочувствие.

Это сочувствие к бывшим палачам странным образом передалось и многим россиянам поколения XXI века. Тому есть немало объяснений. По моим наблюдениям, нравы и взгляды 37-го года, тяжелое наследие в виде чекизма — все еще живы и дают о себе знать в нашей повседневной жизни. Однако особая важность проблемы нашей наследственности остается вне общественного внимания. Она затрагивается во множестве публикаций, но пока никем не исследована системно.

Разумеется, я не претендую на роль исследователя. И был бы рад, если бы мои журналистские заметки побудили кого-то из профессионалов взяться за более серьезный анализ этой крайне болезненной темы.

Москва. 1936 год. Голосование резолюции, требующей расстрела участников «Троцкистско-зиновьевской банды», на общем собрании рабочих завода «Динамо». Из фондов Центрального Госархива кинофотофонодокументов СССР

С верой против веры

Первое, о чем хочу сказать: речь в этой статье идет не столько о самой сталинской охранке, сколько о моральной атмосфере, которую ее деятельность порождала в обществе.

Сразу договоримся: мы не станем здесь говорить о психических извращенцах, о физиологических палачах, которых тоже немало было среди чекистов. Обратим внимание на тех, самых обычных, «из народа», которых после строгой партийной проверки в массовом порядке направляли служить, как до сих пор принято говорить, «в органы». Эти обычные, рядовые через недолгое время превращались в ревностных исполнителей преступных приказов. С удивительной быстротой они осваивали правила, по которым жила система.

Откуда такая ухватистость, такая способность к адаптации? Это очень важный вопрос. Ответ, думаю, можно найти, если сравнить общую атмосферу жизни на «большой зоне», как называли страну политзэки, и принципы, по которым развивался чекизм.

Жизнь первых поколений советских людей окутывала романтика революции, мечта о светлом будущем. Но уже с первых шагов сладкая романтика сочеталась (и с каждым годом все более ощутимо) с жесткими условиями, следование которым определяло судьбу, карьеру и саму жизнь: беспредельная преданность вождю, коммунистической идее и революции. И всему этому сопутствовала атмосфера нетерпимости к проявлениям любого сомнения, инакомыслия, готовность предать анафеме даже самого близкого человека за любую попытку по-своему оценить происходящие в стране события.

Эта самая «общая атмосфера» была, по сути, своеобразными подготовительными курсами к службе в «органах». Службе в любом качестве и в любой форме — вертухая, следователя, сексота или автора доноса. Все это почетно, важно и высоко ценится советским народом. Говоря сегодняшними терминами, служить в НКВД было в высшей степени престижно.

Забытое со времен Французской революции и возрожденное Сталиным словосочетание «враг народа» упало в уже подготовленную почву. Сначала эти слова пугали обывателя, но уже в 30-е годы призыв к уничтожению врагов народа выводил на митинги сотни тысяч людей. И не надо думать, что на такие митинги народ собирали только под угрозой расправы. Шли добровольно. Была вера — такая легкая, понятная, снимающая груз ответственности и муки совести. Был всеобщий подъем, такой сладкий, такой вдохновляющий. Но заканчивавшийся массовой истерией, когда огромные толпы требовали распять тех, на кого еще вчера чуть ли не молились.

Двадцатый век породил сомнение в непререкаемой и вечной правоте народных масс. Самый «яркий», не поддающийся моему осмыслению пример из советской истории — сокрушение православной России, уничтожение храмов, грабеж церковного имущества. Мы не вправе забыть, что в смертельной борьбе большевиков с религией участвовали сотни тысяч, если не миллионы, вчерашних верующих. Они, перековавшиеся, в большинстве своем даже не заметили смену вех. Прежнюю веру сменила новая, внешне напоминающая старую. У нее, оказывается, тоже есть своя библия. Свои боги, свои молитвы, ритуалы, герои и мученики. Не надо думать, верь и следуй новому курсу.

Одним словом, процесс обесчеловечивания, осознанно направляемый сверху, развивался стремительно и бесповоротно. Сформировалась система, при которой, по А.Г. Авторханову (он, как известно, сам отсидел 5 лет в тюрьме НКВД), «народ учат не думать»2. Осмелюсь добавить к его словам следующее: не просто кто-то учит не думать — сам народ отказывается думать. Вполне по Маяковскому: «Нам, мол, с вами думать неча, если думают вожди»3.

В таких условиях, по тому же Авторханову, подлинно властвующей силой становится одна — «универсальный чекизм. Чекизм государственный, чекизм партийный, чекизм коллективный, чекизм индивидуальный. Чекизм в идеологии, чекизм на практике. Чекизм сверху донизу. Чекизм от всемогущего Сталина до ничтожного сексота».

Так что служить в НКВД шли люди, заранее подготовленные всеми идеологическими мифами. Оставалось только избавить их от невесть как сохранившихся предрассудков типа сочувствия и жалости к невиновным, мечты о справедливом суде и тому подобного.

Зачистка душ

Начальник Свердловского УНКВД Д.М. Дмитриев,
впоследствии камерная «наседка»

И все-таки моральная зачистка давала сбои. Крайне редко и крайне слабые, но давала. У меня в руках любопытный документ — написанная в 1956 году обзорная справка по архивно-следственному делу № 9096 по обвинению бывших сотрудников НКВД Свердловской области. Эти сотрудники были арестованы в феврале 1939 года и обвинялись в том, что «по указанию бывшего вражеского руководства УНКВД Свердловской области Дмитриева и Боярского» применяли по отношению к арестованным, бывшим сотрудникам УНКВД, «провокационные методы воздействия»4. Под этими словами имелись в виду пытки, избиения резиновой палкой, инсценирование расстрела и т.д.

В справке, в частности, цитируется заявление следователя Костина на имя наркома внутренних дел. Костин указал: «…В мае я допрашивал завоблвнуторгом Шлипермана, как правого, который дал показания, разоблачающие секретаря обкома Кабакова. В эти показания нач. управления Дмитриев внес пункт, что Шлиперман противодействовал майскому решению ЦК ВКП(б) о хлебной торговле… Я возражал против такой подтасовки, но Дмитриев заявил, что протокол надо посылать в Центральный комитет партии и что без этого он теряет половину ценности… Дмитриев заявил, что я «мешаю ему работать», и я был арестован»5.

Один из главных организаторов пыток, Гайда, показал, что «оперативные работники были запуганы и о незаконных методах боялись говорить. Тех, кто пытался выступать против этих методов, арестовывали… Так было с начальником Пермского горотдела Моряковым, который после критических выступлений на собрании в адрес Дмитриева вскоре был арестован и осужден как участник контрреволюционной организации»6.

Начальник Свердловского УНКВД Д.М. Дмитриев был из породы первых учеников, старавшихся во что бы то ни стало выслужиться, доказать преданность, перевыполнить любые задания начальства, лимиты на аресты и расстрелы. Особые надежды Дмитриев возлагал на разработанный им в 1937 году (еще до выхода печально знаменитого приказа № 00447) сценарий по разоблачению правотроцкистской контрреволюционной повстанческой организации, якобы существовавшей в городах и районах Свердловской области (будущая Молотовская—Пермская область тогда еще входила в состав Свердловской). В соответствии со сценарием эта подпольная организация создавалась по принципу формирования воинских частей, делилась на корпуса, роты, взводы со штабом контрреволюционных повстанческих организаций в Свердловске. Повстанческая армия располагала вооружением, которое до поры до времени хранилось на складах Осоавиахима.

Мне пришлось бы долго рассказывать, как, реализуя намеченный план, чекисты подбирали командующего несуществующей армии (бывшего начальника Камского речного пароходства), как под пытками заставили его подтвердить заранее написанный список других командиров, а также места расположения корпусов, полков, батальонов и рот. Тысячи людей прошли мясорубку психологических и физических издевательств. Были немногие не подписавшие дикие обвинения в свой адрес, но большинство не выдерживало. Самыми страшными для ни в чем не повинных людей были даже не пытки, а угрозы ареста родителей, жен и детей.

Благодаря этому сценарию (кстати, вполне типичному) Дмитриев рассчитывал добиться расположения и благодарности «хозяина». Но вышло иначе. После московских процессов, как известно, началась чистка чекистских кадров. Нет, не за преступления их приговаривали к смерти — за то, что слишком много знали.

Дмитриева арестовали. К нему применили те же средства устрашения, что использовал он по отношению к своим жертвам. Последовавшие затем действия Дмитриева были посвящены одной цели: выжить, чего бы это ни стоило ему и другим. В личном архиве А.Н. Яковлева, возглавлявшего с 1991 года Комиссию при Президенте РФ по реабилитации жертв политических репрессий, сохранился «Документ № 356. Спецсообщение Л.П. Берия И.В. Сталину с приложением протокола допроса Д.М. Дмитриева». Протокол допроса представляет собой частокол из десятков, если не сотен, фамилий бывших соратников Дмитриева. Все они должны были стать (и стали) его искупительной жертвой в борьбе за свою жизнь.

«Наседки»

Маршал Василий Блюхер,
скончавшийся от пыток 9 ноября 1938 года

Тут наступает финальный этап. Примерно в это же время арестовывают В. Блюхера, одного из героев Гражданской войны, прославленного маршала. Как и Дмитриев, он верил, что заслужил особое доверие Сталина. За полгода до ареста Блюхер вошел в состав трибунала, приговорившего к смерти маршала Тухачевского, крупного военачальника Якира и многих других. Это ли не свидетельство преданности?

Борис Соколов в своей книге «Берия. Судьба всесильного наркома» рассказывает: «Почти сразу же после ареста и еще до первых очных ставок Блюхера стали жестоко избивать. <…> Соседом Блюхера по лубянской камере совсем не случайно оказался бывший начальник Управления НКВД по Свердловской области Д.М. Дмитриев <…>. После ареста <…> он выполнял малопочтенную роль «наседки» и уговаривал маршала во всем сознаться в призрачной надежде спасти собственную жизнь (разговоры в камере записывались на магнитофон)»7.

Грубо говоря, Дмитриеву предложили сделку: если убедит маршала признаться в участии в «военно-фашистском заговоре» и в шпионаже в пользу Японии, ему гарантируют жизнь. Приводимая Соколовым магнитофонная запись свидетельствует, что Дмитриев очень старался. Избиения Блюхера между тем продолжались. В конце концов он не выдержал пыток и умер.

Участь Дмитриева была решена. Первый ученик не выполнил задание партии. В марте 1939 года его расстреляли.

В который раз задаю вопрос: что ими всеми двигало? Идейная убежденность, преданность революции? Но для большинства высших чинов НКВД эти романтические принципы выглядели как словесный мусор. Принципы — не для них, они для «рядовых» строителей светлого будущего. Если уж по правде, настоящим мотивом их поступков был страх. Страх перед системой, которую они сами же и создавали. Страх перед сатанинской властью вождя.

Советского человека (вернемся к Авторханову) отучали думать. Для члена чекистского сообщества это означало гораздо большее: дойти до предела, освободиться от такой химеры, как совесть. Это значило, говоря современным языком, снять с себя ответственность за что-либо и делегировать ее тому, кто вершит высшую власть.

Они не могли иначе, говорят те, кто оправдывает чекизм. Они выполняли приказ, невыполнение приказа означало крушение всего: карьеры, беспредельной власти над людьми, и, наконец, это означало смерть. И это правда. Они делали свой выбор. Свой страх они как бы спускали вниз, слабым мира сего, уже арестованным или еще нет, чья жизнь полностью зависела от них. На них они отыгрывались за свой страх.

Когда для палачей приходил час испытаний, вся их спесь, все «принципы» разлетались в пыль. Мало предать своих недавних сотрудников, своих соратников по ордену. Оказывается, это не последний предел, можно пасть и ниже — стать камерной «наседкой».

Примеров подобного рода не счесть, мы встречаем их в солженицынском «Архипелаге ГУЛАГ», в свидетельствах выживших политзэков. Замечательный писатель Олег Волков больше двух десятилетий провел в лагерях и тюрьмах ГУЛАГа. В своей книге «Погружение во тьму» он рассказывает, как на рубеже 1938–1939 гг. в лагеря в массовом порядке прибывали только что арестованные бывшие чекистские начальники, следователи, прокуроры. Настоящими хозяевами здесь были уголовники, «социально близкие». Лишь немногие из недавних чекистских бонз сохранили независимость в условиях лагеря. Остальные, чтобы выжить, чтобы не упустить свою пайку, пошли в услужение к уголовникам, стали «шестерками», униженно лебезили, предавали своих «соратников».

Не боясь преувеличения, замечу: в роли камерной «наседки» жили в те годы тысячи, если не миллионы советских людей.
___________
1. I Международная научная конференция «История сталинизма: итоги и проблемы изучения». Москва, 5—7 декабря 2008 г.
2. Авторханов А.Г. Технология власти. М., 1991.
3. Маяковский В.В. Служака. Собр. соч. в 8 т. Т. 6. М., 1968. С. 121.
4. ПермГАНИ. Ф. 641.1. Оп. 1. Д. 16213. Л. 152
5. ПермГАНИ. Ф. 641.1. Оп. 1. Д. 16213. Л. 155
6. ПермГАНИ. Ф. 641.1. Оп. 1. Д. 16213. Л. 157
7. Соколов Б.В. Берия. Судьба всесильного наркома. М., 2008. С. 29.

Александр Михайлович Калих (Пермь) — журналист, основатель и почетный председатель Пермского регионального отделения Международного общества «Мемориал», член правления Международного общества «Мемориал». Редактор, составитель и автор краевой Книги памяти жертв политических репрессий «Годы террора» (выходит с 1998 года).

Сталинизм как регресс. Статья третья

Сергей Сергеев
Опубликовано на сайте Агентства Политических Новостей (АПН) 24 апреля 2014 года

Окончание. Начало см. - статья первая, вторая.

На всякий случай, напоминаю: в конце статьи приведён список литературы, откуда почерпнуты те или иные факты и суждения. Ссылки даются таким образом: первая цифра означает номер источника в этом списке, вторая – номер страницы.

6. АнтиМодерн

Итак, из фактов, изложенных в предыдущих статьях, вырисовывается совершенно отталкивающий для всякого непредубеждённого человека образ сталинского СССР: перманентная нищета, голодное/полуголодное существование, несвободный/полусвободный труд, регламентированное социальное неравенство, нескончаемые репрессии – всё это напрямую касалось подавляющего большинства населения страны. Я специально не обсуждал такие очевидные особенности сталинизма как отсутствие политической демократии и свободы слова, поскольку для современных сталинофилов (а, как уверяют нас некоторые социологические опросы, и вообще для большинства «россиян») это понятия не являются ценностями. Но вещи, перечисленные выше, имеют для противников демократии и поклонников «сильной руки» такое же значение, как и для либертарианцев, никто из них (разве что отъявленные мазохисты) не захотел бы испытать подобное на собственной шкуре.

Вся та (всё же весьма относительная) социально ориентированная политика СССР, которой так восхищаются апологеты последнего, относится к хрущёвским и брежневским временам, Сталин же вовсе не собирался отступать от своих принципов и накануне кончины обдумывал новое повышение налогов на деревню (9; 108 - 109). Можно даже сказать так: именно смерть Сталина стала началом социального государства в СССР. Уже в августе 1953 г. колхозникам снизили налог на личное подсобное хозяйство и повысили закупочные цены на обязательные поставки сельхозпродукции. В 1956 г. было отменено платное обучение в старших классах средней школы и вузах, тогда же развернулось массовое жилищное строительство. А главное: закончилась эпоха государственного террора.

От некоторых сталинистов можно услышать: да, конечно, было много плохого, но без этого мы бы не выиграли войну. Довод совершенно спекулятивный: доказать, что успешная индустриализация неизбежно должна сопровождаться массовыми расстрелами и миллионами голодных смертей, оставаясь в рамках интеллектуальной честности, невозможно. Тем более, что экономические провалы первых пятилеток ставят под большое сомнение эффективность данной модели. Сам собой напрашивается вопрос: а может быть, она скорее мешала, чем помогала? Кроме того, стиль сталинской «модернизации» определился задолго до прихода Гитлера к власти. Да и сама возможность победы фашизма в Европе (откуда и выросла реальная угроза войны для СССР) без наличия фактора страха перед распространением большевизма весьма сомнительна. Некоторые проницательные наблюдатели видели между этими двумя явлениями очевидную связь, так, академик И.П. Павлов писал в 1934 г. Молотову: «Вы сеете по культурному миру не революцию, а с огромным успехом фашизм. До Вашей революции фашизма не было… Все остальные правительства вовсе не желают видеть у себя то, что было и есть у нас и, конечно, вовремя догадываются применить для предупреждения этого то, чем пользовались и пользуетесь Вы – террор и насилие… Да, под Вашим косвенным влиянием фашизм постепенно охватит весь культурный мир, исключая могучий англо-саксонский отдел…» (7).

Остаётся самое рафинированное оправдание сталинизма: дескать, несмотря на все «перегибы», это «наш, русский Модерн». Нобыл ли при Сталине Модерн?

Да, Сталин осуществил успешную индустриализацию. Но она, по сути, замкнулась на военно-промышленном комплексе. Да, при Сталине развивалась наука. Но опять-таки только тот её сектор, который был связан с ВПК. Даже в области естественных и точных наук (генетика, физиология, микробиология, кибернетика) мы видим страшные провалы, вызванные борьбой государства с передовыми направлениями и поддержкой совершенно вздорных «теорий». Я уже не говорю о тысячу раз изнасилованных и безнадёжно искалеченных гуманитарных науках (особенно философии и истории).

И главное: Модерн включает в себя не только техническую и научную, но и социокультурную составляющую, которая предполагает повышение уровня жизни, демократизацию политики, социальный эгалитаризм, автономизацию индивида, преобладание рационально-критической картины мира и т.д. Весь приведённый в предыдущих статьях материал недвусмысленно свидетельствует: в социокультурном плане сталинский СССР – образцовый антиМодерн. Разве что стоит добавить про рационально-критическую картину мира, которой явно не было места среди квазирелигиозных заклинаний о единственно верном учении Маркса-Ленина-Сталина и сюрреалистических обоснований поисков «врагов народа» (один из бесчисленных примеров, приводимый здесь просто в силу того, что он «оказался под рукой»: в 1937 г. Ежов рапортует Сталину о ликвидации в Сибири «антисоветской фашистской организации толстовцев, субботников и др. сектантов» (8; 408)).

Даже с созданием современной бюрократии такое вроде бы сугубо бюрократическое государство как сталинский СССР нельзя поздравить, ибо, несмотря на то, что Сталин поставил под контроль правящие кланы СССР, организованные по принципу «патрон-клиенты», сами эти кланы сохранились, и именно играя на их противоречиях «красный монарх» выстраивал свою дворцовую политику: «персонофицированная система деспотической власти стала главным препятствием для создания бюрократической системы инфраструктурной власти» (5; 198).

О каком Модерне можно говорить, если советское общество той эпохи – яркий образец сословного общества? При Сталине завершился и выкристаллизовался процесс, начавшийся сразу же после Октября 17-го: «произошла рефеодализация (у меня есть возражения против этого термина, но об этом подробнее ниже, - С.С.) общества в целом. Основанием для такого утверждения может служить то, что основной признак сословности – объем прав, привилегий и повинностей по отношению к государству – стал еще более выпуклым и очевидным, поскольку роль государства… не только не ослабла, но и многократно возросла». В советском обществе можно выделить «пять групп сословного типа»: 1) номенклатура, «по аналогии с дореволюционным сословием сталинскую номенклатуру можно определять как "служилое дворянство", ибо права и привилегии давались ей только за службу, а правами собственности и ее наследования номенклатура не обладала»; 2) «рабочие как квазипривилегированное сословие. Многие их права скорее декларировались, но по ряду признаков рабочие выделялись из общей массы. Среди них большими правами обладала группа передовиков – стахановцев»; 3) «специалисты и служащие. Внутри этой страты можно выделить привилегированные группы – элиту, представители которой имели ряд привилегий, аналогичных тем, которыми пользовались до революции "почетные граждане", а также торговых работников, занимавших ключевые позиции в распределительной системе»; 4) крестьянство; 5) «маргинальные группы, в число которых входили остатки привилегированных в прошлом сословий – священнослужители, купечество, дворянство, а также "новообразования" сталинской эпохи – спецпереселенцы, тылоополченцы и т.д.» (6; http://zaimka.ru/soviet/krasiln1.shtml).

С некоторыми изменениями эта структура просуществовала до самого крушения СССР, но без сомнения, в сталинскую эпоху она обладала наибольшей степенью репрезентативности.

Так называемая «социальная мобильность» при Сталине, во-первых, как было показано в прошлой статье, с конца 30-х стала сознательно приостанавливаться государством, а, во-вторых, её характер (подобно «меритократии» при Петре I) не отрицал самой сути сословной системы. «Продвижение по социальной лестнице, доступное в 1930-х гг. для детей из рабоче-крестьянской семей, не делало пролетариат как таковой правящим классом, оно лишь позволяло отдельным индивидуумам выбиться из пролетарской (или крестьянской) среды и занять место в рядах бюрократической иерархии. То был классический пример «циркуляции элит» по Парето, когда можно обновить и заменить правящий класс, но невозможно положить конец правлению этого класса» (3; 310).

Так что «"современность"... в [сталинском] Советском Союзе… можно было увидеть только в пропаганде, особенно рассчитанной на Запад, да еще в отдельных ограниченных секторах военно-промышленного комплекса. Для подавляющего большинства населения, включая городское, и значительной части новой бюрократии эти годы прошли под знаком хаоса, борьбы за выживание и упорного соревнования примитивных условий жизни с еще большим примитивизмом действий и менталитета правящей верхушки... Все вышесказанное не отрицает реальность сталинской модернизации, главным результатом которой стало в первую очередь создание научно-военно-промышленного комплекса. Однако ... такого рода модернизация может на определенный, не слишком долгий период вызвать политический регресс к деспотическим формам, ассоциирующимся у всех с предшествующими фазами истории человечества...» (2; 69-70).

Социокультурный регрессизм сталинизма, о котором сегодня с архивными данными на руках говорят современные историки, не был секретом и для современников той эпохи. Скажем, «в 1930 г., когда сталинская новая революция была в разгаре, Каутский уже называл советскую систему новым видом феодальной иерархии во главе с коммунистической бюрократией, или «новым классом» (Каутский первым применил этот термин к советской системе), классом, который правил страной посредством контроля над госсобственностью» (3; 315). Тот же академик Павлов в 1934 г. писал: «…я всего более вижу сходства нашей жизни с жизнию древних азиатских деспотий» (7).

Великий социолог Питирим Сорокин в 1950 г. (когда он уже из яростного антисоветчика стал умеренным советофилом) полагал, что в СССР «создано такое деспотическое правительство, какое едва ли известно во всей человеческой исто­рии»: «Революция не уничтожила эксплуатации. Она только заменила ограниченную эксплуатацию трудящихся частным собственником (бедного бога­тым) неограниченной эксплуатацией людей правительством и его приспешниками… Революция не уничтожила социальное нера­венство и социальные ранги и классы. В терминах прибыли, удачи, стандартов жизни русское насе­ление сегодня составляет высокую экономическую пирамиду с огромной стратой бедных, небольшой процветающей стратой различных рангов, и на самом верху – миллионеры, в основном высшего ранга коммунистические чиновники и их «специа­листы» (приспешники)» (4; 400 - 402).

Из 19 в. вспоминаются пророчества о социализме Герберта Спенсера как о «грядущем рабстве» и Константина Леонтьева как о «феодализме будущего». А в 1857 г. Герцен гениально предсказал явление в России «небывалого примера самовластья, вооруженного всем, что выработала свобода; рабства и насилия, поддерживаемого всем, что нашла наука. Это было бы нечто вроде Чингисхана с телеграфами, пароходами, железными дорогами, с Карно и Монжем в штабе, с ружьями Минье и с Конгревовыми ракетами под начальством Батыя. (1; 39).

«Восточная деспотия» (ассоциативно отсылающая к древней Месопотамии), вооружённая современной техникой и марксистской фразеологией – вот что такое сталинизм, так сказать, Чингисхан с атомной бомбой. Термин «феодализм», при всех его архаизаторских коннотациях, всё же скорее затемняет суть дела, если к нему подходить с более-менее научной строгостью. Ибо классический западноевропейский феодализм никак не совместим с ни чем не ограниченной властью диктатора и отсутствием институциональных вольностей у элиты.

Вряд ли корректно говорить применительно к сталинизму о «госкапитализме», хотя убийственные для сталинистов-социалистов параллели здесь напрашиваются сами собой: «…управленческая иерархия и индивидуальная ответственность — вместо рабочего контроля и комитетского управления, что являлось первоначальным идеалом коммунистов; различия в зарплатах, премии и сдельная оплата труда; жесткая производственная дисциплина и полностью денежная, с учетом убытков и прибылей система. Советское предприятие мало чем отличалось от капиталистической корпорации — за исключением мотива выгоды, замененного на выполнение плана, и отсутствия серьезных переговоров между рабочими и администрацией» (3; 270). «Исключение», однако, весьма показательное, так же как и ещё одна «мелочь» – запрет частной собственности и рынка.

Сталинская деспотия сущностно схожа с современными ей «тоталитарными» режимами в Германии и Италии, но она несоизмеримо радикальнее как в применении насилия во внутренней политике, так и в покушении на принципы Модерна (частную собственность ни Муссолини, ни Гитлер не отменяли).

«Восточная деспотия» в данном случае, разумеется, тоже не строгое научное понятие, а скорее метафора, помогающая определить вектор поиска этого понятия.

Так или иначе, но в модернистской парадигме сталинизм смотрится только как регресс, как варваризация, особенно, если сравнивать его с ведущим социально-экономическим и социально-политическим трендом Российской империи 1905 – 1913 гг. И что самое печальное – антимодернизм, глубинный архаизм сталинизма наложил неизгладимую печать и на всю последующую историю советского общества, которое при всех своих попытках освободиться от сталинских родимых пятен так и не сумело этого сделать и – более того – передало их по наследству путинской РФ. Последняя совершенно очевидно представляет собой авторитарно управляемое сословное общество (см. об этом работы С. Кордонского) со всё более заметными тенденциями к милитаризации. Так что вряд ли обилие сталинистского агитпропа на книжном рынке – простая случайность. Тема, увы, вовсе не академическая. Поэтому и есть смысл снова и снова говорить о ней горькую правду.



****

Примечания

Литература:

1. Герцен А.И. Письмо к императору Александру II (По поводу книги барона Корфа) // Герцен А.И. Собр. соч. в 30-ти т. Т. 13. М., 1958.

2. Грациози Андреа. Война и революция в Европе: 1905-1956. М., 2005.

3. Даниелс Роберт В. Взлет и падение коммунизма в России. М., 2011.

4. Дойков Юрий. Питирим Сорокин. Человек вне сезона. Биография. Т. 2. (1922 – 1968 годы). Архангельск, 2009.

5. Истер Дж. М. Советское государственное строительство. Система личных связей и самоидентификация элиты в Советской России. М., 2010.

6. Красильников С.А. На изломах социальной структуры: Маргиналы в послереволюционном российском обществе (1917 – конец 1930-х гг.). Новосибирск, 1998.

7. Павлов И.П. В Совет Народных Комиссаров // http://ihst.ru/projects/sohist/document/letters/pav95ist.htm

8. Хаустов В., Самуэльсон Л. Сталин, НКВД и репрессии 1936-1938 гг. М., 2010.

9. Хлевнюк О.В., Горлицкий Й. Холодный мир: Сталин и завершение сталинской диктатуры. М. 2011.