Две пули на память

Ярослав Шимов
Опубликовано на сайте "Радио Свобода" 24 августа 2016 года

Сталин (слева) и соратники: Алексей Рыков, Григорий Зиновьев и Николай Бухарин. Все трое были расстреляны в 1936-38 годах

"Почти все бывшие вожди СССР оказываются наймитами капитала и прислужниками гестапо"

Перед расстрелом Зиновьев, бывший вождь Коминтерна, "партийный царь" Ленинграда, а до этого – сосед Ленина по вошедшему в большевистскую мифологию шалашу в Разливе, утратил человеческий облик. Он рыдал, выл, порывался целовать палачам сапоги, умоляя о пощаде. Был не в состоянии идти, так что к месту казни его дотащили, как мешок. Второй наиболее именитый из 16 казненных в ту ночь, Лев Каменев, вопреки мягкой профессорской внешности, держался стойко и с легкой брезгливостью сказал Зиновьеву: "Перестаньте, Григорий. Умрем достойно". Их расстреляли ровно 80 лет назад – в ночь на 25 августа 1936 года.

Пули, которыми были убиты два видных большевика, в качестве своего рода сувениров хранил у себя шеф НКВД Генрих Ягода. Когда через полтора года пришел его черед идти к расстрельной стенке, пули перекочевали к его преемнику Николаю Ежову, расстрелянному, в свою очередь, еще два года спустя. Пули, которыми были убиты сами Ягода и Ежов, не сохранились: возможно, следующий обитатель главного кабинета на Лубянке, Лаврентий Берия, считал дурной приметой коллекционирование подобных сувениров. (Что, как известно, не уберегло от пули его самого.)

Так выглядел политический менеджмент в исполнении Сталина: в середине 1930-х, по его мнению, пришла пора не просто сменить поколение партийных вождей-бюрократов, но и дать ясно понять советским гражданам, что хозяин в стране один, а любое инакомыслие и даже намек на него будет караться самым беспощадным образом. Именно для этого в качестве обвиняемых на первом из трех крупнейших политических процессов, прошедших в Москве в 1936-38 годах, предстала группа старых большевиков во главе с Зиновьевым и Каменевым – людей, чьи заслуги перед советским режимом еще за 10 лет до этого никем не подвергались сомнению.

О причинах так называемого Первого московского процесса, о том, как происходит смена политических поколений при диктатуре, и о логике репрессий вчера и сегодня мы беседуем с историком, специалистом по сталинскому террору, сотрудником Международного общества "Мемориал" Никитой Петровым.

– Давайте начнем с обстановки на момент начала Первого московского процесса. Он проходит уже после убийства Кирова, которое случилось в конце 1934 года. То есть машина террора к 1936 году уже набрала определенные обороты. Те люди, которые попали под удар в 1936-м, – это была прежняя, 1920-х годов, внутрипартийная оппозиция, в основном так называемая "левая", сторонники Троцкого и Зиновьева. В середине 30-х она что-то собой политически еще представляла или это были давно сдавшиеся люди, и то, что их привлекли к суду и с ними расправились, – это была чистой воды логика диктатуры, и за этим не стояло никакой реальной политической борьбы?

– Это можно назвать завершением политической борьбы. Потому что если посмотреть состав выведенных на процесс представителей оппозиции, и зиновьевской, и троцкистской, то мы увидим, что часть из них уже к тому времени сидела и имела приговоры за так называемую "моральную ответственность" за убийство Кирова. То есть был уже пропагандистский непреложный постулат, что Кирова убили зиновьевцы, и на этом базировалось все обвинение. Конечно, для политической борьбы это уже не имело никакого значения, потому что и Зиновьев, и Каменев имели приговоры к тому времени на 10 лет, они и так бы сидели и не вышли. Но в данном случае процесс нужен был по идеологическим соображениям. Сталину важно было не только расправиться с оппозицией, но и показать, что вообще все те, кто когда-то выступал против него, они не по идейным соображениям выступали, а на самом деле всегда были злейшими врагами советской власти, более того, готовили террор. Ведь их обвинили не только в том, что они убили Кирова, но и в том, то они готовили террористические акты против Сталина, Ворошилова, Жданова, Кагановича, Орджоникидзе, Косиора и Постышева. (Два последних деятеля, в свою очередь, будут репрессированы и расстреляны в 1938-39 годах. – РС).

Григорий Зиновьев после ареста в 1934 году. Фото из архива НКВД

То есть в данном случае нужно было показать, что оппозиция вела борьбу не только против руководства ВКП(б), а борьбу против Советского Союза как такового. Сталин, когда процесс уже закончился, был недоволен тем, как его ход освещали в печати. Он говорил, что газета "Правда" в освещении процесса провалилась, она изобразила дело, дескать, так, что были какие-то плохие люди, которые боролись против хороших людей, находящихся в руководстве. На самом деле ничего подобного: борьба против Сталина и других, писал сам Сталин, является борьбой против СССР. Итак, речь шла о введении некоего общего единомыслия: если ты против Сталина, значит, ты против СССР. Вот эта связка тогда восторжествовала. Для этого, собственно говоря, и делалось шоу, которое называлось "процессом троцкистско-зиновьевского террористического центра". Оно открылось 19 августа 1936 года и завершилось 24-го.

– Часто, анализируя историю различных авторитарных и диктаторских режимов, говорят о борьбе разных группировок внутри самой системы. Выражаясь современным политическим жаргоном, "борьба кремлевских башен". Можно ли говорить об отсутствии единства в окружении Сталина? Я встречал некоторые свидетельства о том, что даже Ягода незадолго до 1936 года в каком-то частном разговоре заявил, мол, что-то многовато расстреливаем, наверное, надо это дело сворачивать. Была ли тогда "борьба башен" внутри сталинской системы или там был гранит, монолит?

– Нет, я не хочу сказать про гранит и монолит, но всегда противоречия в сталинской верхушке советологами или людьми, которые пишут политическую историю, преувеличивались или сознательно педалировались только для того, чтобы поинтереснее каким-то образом описать эту историю. Да, Ягода действительно был не способен сделать некий качественный шаг, сказать, что он готов выполнять любые распоряжения Сталина, даже те, которые противоречат его внутренним убеждениям. Тем не менее Первый московский процесс подготовил Ягода, именно при Ягоде этот процесс состоялся и приговор был приведен в исполнение. Это был первый расстрел вождей революции. Если до этого общество проглотило саму идею, что Зиновьев и Каменев якобы организовали убийство Кирова по распоряжению Троцкого из-за границы, то теперь общество проглотило и то, что эти люди, бывшие лидеры большевиков, соратники Ленина, были приговорены к расстрелу и казнены. Всё, с этого момента начинается то, что образно привыкли описывать выражением "революция пожирает своих детей". На уровне политбюро никто не ставил под сомнение – может быть, внутри сомневался, но публично не поставил под сомнение, – сам факт, что убийство Кирова было совершено зиновьевцами. А это главная выдумка, на которой, как на трех китах, стоит вся остальная система сталинского Большого террора. Вырастает из этого ложного постулата все остальное. Тот же Бухарин, который оправдывается на пленуме ЦК после расстрела Каменева и Зиновьева, когда ему самому уже грозят обвинения, тоже не ставит под сомнение главный постулат: то, что Зиновьев и Каменев ответственны за убийство Кирова, что именно они это организовали. Если читать приговор по процессу "троцкистско-зиновьевского террористического центра" – это абсолютное пустословие и голословные обвинения в том, что они готовили покушения. Но никаких фактов подготовки этих покушений вообще не приводится, только признания обвиняемых. Эти признания не вызывали у членов политбюро сомнений, хотя, может быть, внутри, как я уже говорил, кто-то и понимал, что это чушь. Но все-таки все они приняли эти правила игры.

Никита Петров

​– Если брать логику поведения или мышления самого Сталина: насколько он был рационален? Можно ли говорить, что он рассчитывал тем самым, начав физическое истребление бывших соратников, сменить поколение в партийном руководстве, привести туда более молодых, более лояльных людей? То есть речь идет о том же – просто в более брутальной форме, – что мы наблюдаем и в других авторитарных режимах, включая нынешний российский?

– Прежде всего было удовлетворено чувство мщения у самого Сталина, потому что ему нравилось именно таким образом расправляться со своими бывшими соратниками. Именно убивать. Мы же прекрасно понимаем, что, если нужно просто сменить поколение в правящей верхушке, в этом нет никакой проблемы: отправляют старых на пенсию и принимают на работу новых. Тем более что старых можно политически дискредитировать. Но ведь их дискредитируют непомерно – до такой степени, что изображают убийцами, наймитами международного капитала, что является полным абсурдом. Ведь на самом деле нет ничего большего, что подрывало бы идею самой социалистической страны, советской страны, как то, что почти все ее бывшие вожди оказываются наемниками капитала и прислужниками гестапо – на этом процессе говорилось, что по заданию гестапо были в СССР переброшены террористы и так далее. То есть ничего рационального здесь как раз нет, а есть, наоборот, тот инквизиторский посыл, который базируется на сталинской идее: показать, что враги всегда были врагами, никогда они не могли быть чем-то положительным, не может у них быть заслуг перед революцией. Он выстраивал ту хрестоматийную схему, которая в 1938 году вошла в "Краткий курс истории ВКП(б)".

​– А вот феномен самооговора подсудимых, которые возводят на себя напраслину, абсолютно, выступая на процессе, со всем соглашаются, все обвинения подтверждают, – это только следствие тех мучений, которым они подвергались на следствии, или там есть какой-то другой политический, психологический слой? Потому что это одна из самых больших загадок, сопровождающих сталинские процессы.

– Да нет, никаких загадок нет. Дело в том, что по каждому из этих процессов в 1956 году КГБ составил большую обширную справку, где показывался механизм подготовки процесса и воздействия на подсудимых. Когда мы это читаем, когда понимаем, какие им давались посулы, какие сыпались угрозы, то видим, что Артур Кестлер в романе "Слепящая тьма" изобразил этот психологический момент абсолютно точно. Их, конечно же, обманули, и Зиновьева, и Каменева, каждому из них говорили, что их не расстреляют, просто нужно для дела революции изобразить, что любая оппозиция – это всегда прямые ставленники капитала. Вот в эту игру с ними играли. Это доказанные факты, это есть в тех реабилитационных определениях, которые публиковались в годы перестройки, и в тех записках, которые были поданы Хрущеву и руководству ЦК КПСС в 1956 году. Другое дело, что тогда Хрущев и его соратники не решились реабилитировать всех, понимая, что ни Зиновьев, ни Каменев, ни другие подсудимые, которые были выведены на процесс, в убийстве Кирова не виновны, виновен был только Леонид Николаев, но у него были отдельные, свои собственные мотивы.

Троцкий, Ленин и Каменев на параде Красной армии в 1920 году

​– Вопрос более общего плана: если смотреть на режимы авторитарного или диктаторского характера, то, если начинается разгул репрессий, что мы наблюдаем на протяжении всей второй половины 30-х годов, насколько в этом случае сама система способна ими управлять? Насколько это подконтрольный власти процесс? Может быть, иногда власть и сама хотела бы остановиться, да не в состоянии прекратить то, что сама инициировала?

– Множество документов, давно рассекреченных и опубликованных, показывают, как начался террор по команде Сталина. Я имею в виду те массовые операции НКВД, которые начались в августе 1937 года. Был сначала июльский приказ 00447, был приказ по немцам, был приказ по полякам от начала августа, календарно уже в августе 1937 года эти операции пошли абсолютно управляемые. По кулацкой операции были лимиты, которые утверждались на уровне политбюро, на уровне наркома внутренних дел, по так называемым национальным операциям, здесь тоже шло все с контролем политбюро. И цифровые выкладки в 1938 году контролировались. То есть в каком-то смысле говорить о стихийности можно, когда мы говорим, например, об исключении из партии. Какая-то вакханалия, истерия на уровне низовых партийных организаций была, скажем, тот же Постышев, позакрывавший райкомы, за это его и выгнали из кандидатов в члены политбюро. Но в целом процесс как начался по команде из Кремля, так и четко закончился по команде из Кремля в ноябре 1938 года. Те полтора миллиона человек, арестованных за эти 15 месяцев, и почти 700 тысяч расстрелянных – это абсолютно точная вина сталинского политбюро и лично Сталина.

– В итоге к какому изменению самой советской системы привели чистки середины 30-х годов, помимо, естественно, человеческих жертв и тех трагедий, которые были порождены этим террором? Сам режим изменился каким-то образом или же прошла чистка, но суть системы осталась той же самой?

– Большой террор сделал страну качественно другой. Это, во-первых, окончательное утверждение официального единомыслия. То есть все, разных мнений у советских граждан быть не может. Мнение по тем или иным политическим вопросам должно быть одно, иное мнение – это уже значит, что ты выступаешь против Советского Союза, против существующего строя. Отсюда – понимание у населения, что ничего лишнего говорить вообще нельзя, потому что это может стоить жизни. Это совершенно иное моральное состояние, не расслабленная эйфория, а пребывание в постоянной маниакальной зависимости от директив сверху и одновременно в тревожной мнительности. То есть та самая мобилизационная модель единомыслия. Очень долго последствия Большого террора сказывались в советской стране, они сказываются и по сей день, когда люди вдруг ни с того ни с сего вспоминают: а вот это "не телефонный разговор". Мы видим постоянное возвращение этих практик на уровне бытового сознания. Вот этот страх, который был тогда посеян, очень долго жил и очень долго держал советское общество в тисках – даже тогда, когда репрессии не были уже столь значительными, как в годы Большого террора. При Брежневе или Андропове тоже арестовывали за инакомыслие, но это были десятки людей. Однако остальные всё понимали, запугивания было достаточно, потому что прививка Большого террора действовала. Люди понимали, что можно, а чего нельзя.

А.Л.Ж.И.Р. Как жил лагерь для жен «изменников родины»

Елена Шмараева
Опубликовано на сайте Медиазона 29 июля 2016 года

Мамы с колясками в селе Малиновка
Целиноградской области Казахстана, 1970-е годы.
Фото: Юрий Куйдин / РИА Новости / Архив

Елена Шмараева рассказывает об Акмолинском лагере жен изменников родины или, как называли его сами заключенные, АЛЖИРе — зоне посреди казахской степи, где отбывали свои сроки вдовы «изменников родины», расстрелянных в 1937 году.

Рахиль Мессерер — в семье ее звали Ра — родилась в 1902 году в Вильно (современный Вильнюс), а в двухлетнем возрасте с родителями переехала в Москву. Рахиль была старшей дочерью в большой еврейской семье: у нее было десять младших братьев и сестер. Трое связали жизнь с большой сценой: сама Рахиль стала актрисой немого кино, ее младший брат Асаф (Ра звала его Осей) и сестра Суламифь (для домашних — Мита) — артистами балета.

Еще студенткой ВГИКа Рахиль Мессерер вышла замуж за Михаила Плисецкого — брата своего однокурсника. Плисецкий был далек от кино и работал в угольной промышленности. В 1925 году у пары родилась дочь Майя — будущая прославленная балерина, прима Большого театра, легенда русского балета.

Когда Майе было семь лет, а ее младшему брату Александру — несколько месяцев, семья переехала на остров Шпицберген, где Михаил Плисецкий был консулом СССР и управляющим рудниками «Арктикуголь». Рахиль работала на острове телефонисткой, помогала мужу и устраивала для участников экспедиции на остров самодеятельные спектакли, в которых играла школьница Майя Плисецкая. В Москву семья вернулась триумфально: Михаила Плисецкого наградили орденами, автомобилем и квартирой в столице. 30 апреля 1937 года его увели из этой квартиры навсегда.
Двоюродный брат Майи Плисецкой Азарий Мессерер в 2009 году писал, что семья через много лет получила доступ к архивам и прочла уголовное дело Плисецкого: «Из пожелтевших страниц было предельно ясно, какой повод придумали следователи, чтобы расправиться с мужем Рахили. Верный своему принципу помогать друзьям в трудные минуты, он взял на работу на Шпицберген Р.В. Пикеля, когда тот уже был в опале за близость к Зиновьеву. В 1936 году Пикель выступил с "признаниями" на знаменитом публичном судилище Зиновьева, Каменева и других. В частности, он признавал свое "участие в покушении на жизнь Сталина". После расстрела Пикеля НКВД стал арестовывать всех, кто был связан с ним. Михаил Плисецкий долго отвергал чудовищные обвинения, но в середине июля неожиданно подписал признание».

В середине июля — 13-го числа — у Михаила Плисецкого родился третий ребенок, сын Азарий. Рахиль Мессерер-Плисецкая позже вспоминала, что после возвращения из роддома ей звонили с Лубянки и требовали сообщить, кто родился — дочь или сын, после чего повесили трубку. Она полагала, что именно так от мужа смогли добиться признательных показаний. 8 января 1938 года Плисецкого приговорили к расстрелу за шпионаж и вредительство и в тот же день убили. Через два месяца пришли за Рахилью. Ее увезли в Бутырскую тюрьму вместе с грудным ребенком.

Рахиль Мессерер с детьми Майей и Александром

Члены семей изменников родины

Оперативный приказ НКВД №00486 «О репрессировании жен и размещении детей осужденных "изменников Родины"» был подписан Николаем Ежовым 15 августа 1937 года. Нарком внутренних дел СССР требовал немедленно арестовывать жен и бывших жен осужденных за шпионаж, «изменников родины» и членов правотроцкистских организаций. На каждую семью «изменника родины» составлялась подробная карточка с поименным списком родственников-иждивенцев (жен, детей, престарелых родителей и других). Отдельно писались характеристики на детей старше 15 лет — они признавались «социально опасными и способными к антисоветским действиям».
Жен предписывалось арестовать всех, за исключением беременных, преклонного возраста и «тяжело и заразно больных» — им выдавалась подписка о невыезде. «Мероприятия в отношении родителей и других родственников» определяли главы республиканских, краевых или областных органов НКВД. Казахский историк Анфиса Кукушкина пишет в книге «Акмолинский лагерь жен "изменников родины": история и судьбы»: «Совершенно неверно отождествлять категорию "ЧСИР" только с женами "изменников родины", так как она шире и включает также матерей, сестер, дочерей».

На руинах ГУЛАГа

Дмитрий Волчек
Опубликовано на сайте Радио "Свобода" 21 июля 2016 года

Ему было 14 лет, когда в его дом пришли сотрудники НКВД, и этот день изменил всю его жизнь

Он был подростком из интеллигентной европейской семьи, увлекался приключенческими романами, не интересовался политикой, ничего не знал о Советском Союзе и не говорил по-русски. Но Россия сыграла в его судьбе роковую роль.

Анатолис Смилингис родился в 1927 году в независимой Литве, в городе Плунге, в семье учителей. В 1940 году его страна была, по договоренности между Гитлером и Сталиным, оккупирована советскими войсками. В июне 1941 года вместе с тысячами других литовцев семью Смилингисов депортировали. Отец вскоре погиб в лагере под Красноярском. Мать 14-летнего Анатолиса и его младшей сестры Риты вместе с детьми оказалась в Коми АССР. Их называли спецпереселенцами, но на самом деле они были такими же узниками, как и обычные заключенные ГУЛАГа. Они и оказались на территории огромного ликвидированного в 1940 году лагеря – Локчимлага, в спецпоселке "Второй участок".

Вскоре арестовали мать – за то, что взяла на конюшне пригоршню овса для своих умирающих от голода детей. Она тоже погибла в лагере. А дети выжили. Рите удалось вернуться в Литву, Анатолис до сих пор живет там, куда его семью отправили по плану, разработанному Лаврентием Берия, – в Республике Коми, поселке Корткерос. Он, как и его родители, стал учителем и решил не возвращаться на родину. 88-летний Анатолис Смилингис изучает историю Локчимлага – загадочного лагеря, который существовал всего два года, разыскивает кладбища заключенных и устанавливает мемориальные кресты.

Разговор с Анатолисом Смилингисом был записан, когда исполнилось 75 лет со дня депортации сотен тысяч жителей оккупированных советской армией территорий Эстонии, Латвии, Литвы, Белоруссии, Украины и Молдавии.

– Вы помните день ареста?
​​

Анатолис Смилингис с родителями и
сестрой, 1939

– Пришли двое военных и двое гражданских. Сказали: отец, мать, сестра, я, вся наша семья, четыре человека – подлежат вывозу, переселению в другие края. Отец и мать были дома, мать сразу расплакалась. Я по-русски не понимал, а мама и отец хорошо знали русский язык. Мать в годы Первой мировой войны работала в Красном Кресте в России. Собрали нас сразу. Недалеко была железнодорожная станция, оцепление. Посадили в скотские вагоны. Отца сразу отделили в другой вагон. Больше его я не видел.

– Кто-то донес или хватали случайных людей?

– Потом уже в Литве мне называли фамилии людей, которые сказали, что наш отец – враг народа. Их давно нет в живых. Видимо, заранее кандидатуры подбирались, и 14 июня 1941 года был первый массовый вывоз семей. До этого вывозили военных, а здесь уже гражданское население.

– И через несколько дней Германия напала на Советский Союз…

– О том, что началась война, мы узнали, когда наш эшелон стоял в Минске. Куда везут – не говорили. Везли долго, до Котласа. Там пересадили на баржи – меня, мать и сестренку.

– Как вы все это воспринимали?

– Я начитался Джека Лондона, Майн Рида, было интересно даже, куда везут. Такое было приключенческое настроение.

– А что думали о Советском Союзе?

Семья Смилингисов в год захвата Литвы советскими
войсками, 1940

– Я по-русски не знал ни одного слова. Отец и мать все понимали; я часто слышал разговоры, что будет война. Германия уже оккупировала Клайпеду, приезжал оттуда брат отца, предлагал переехать в Германию, при мне был разговор: давайте, я вас вывезу. Отец отказался уехать. Они с матерью разговаривали: где лучше – в Германии или в России? Отец говорил, что если придут немцы, в Германии будет лучше, чем в России. Когда советские войска вошли в 1940 году по пакту Молотова – Риббентропа, конечно, в семье относились к этому отрицательно, но я не обращал внимания: 14 лет, был пацан.

– Большой был эшелон?

– Очень большой. Когда мы приехали, женщины-литовки говорили, что после нас был другой эшелон, его не успели отправить, и НКВД всех расстрелял. Я много занимался историей репрессий, но не нашел таких данных.

– Боялись, что немцы его захватят, и уничтожили всех?

– Да. Потому что в тюрьмах в Литве уничтожали всех подряд заключенных перед приходом немцев – это правда. Но про эшелон, который после нас был, я ничего не нашел.
​​
– Много было детей в вашем эшелоне?

– В нашем вагоне было, наверное, семей 15-20, все семьи вывозили с детьми, без детей я не помню. Мы попали в пустующие бараки ликвидированного Локчимлага, нас завезли на заготовку леса.

– Ваш отец попал в другой лагерь?

– Его отправили в Красноярский лагерь, там в декабре 1941 года он умер. Я не знаю, где могила отца. Есть подозрения, что его расстреляли. Хотя списки всех репрессированных литовцев опубликованы, и среди расстрелянных его имени нет.

– В воспоминаниях Раценаса Римвидаса говорится, что вашу мать арестовали за то, что она сорвала несколько колосков на ржаном поле.

– Не на поле. Из конюшни она принесла нам пару горстей овса, которым лошадей подкармливали. Через час пришли, ее забрали, и все, больше мы ее не видели. Это было в начале 1942 года. Через год она погибла.

– В то время уже начался голод?

– Да, уже было начало голода. Все запасы были истреблены. В столовой варили пшено, это даже не суп. Отдавала солидолом, керосином еда. И 600 грамм черного, как мыло, хлеба. Я уже начал работать. Поначалу валил, а потом принимал лес, пачковал бревна. Появились китайцы, корейцы, они грузчиками были. Я учитывал, сколько бревен они погрузят. Начал говорить по-китайски, как ни странно. Они плохо говорили по-русски, молодые ребята, а мне было 14 лет. По-русски я не понимал, первые русские слова – это был мат.

– Но вы не считались заключенным?

– У нас был поселок, оттуда никуда не убежать, кругом тайга. К нам из лагерей отправляли тех, кого в лагере невыгодно содержать: китайцев, корейцев, финнов. Освобождены были из лагерей так называемые доходяги, их просто отправили умирать. Китайцы более-менее держались. Очень много из Ирана, мы называли их персами. Они никогда не видели снега. Не было одежды, еды не было, практически все они умерли.

Ежовщина

Светлана Филонова
Опубликовано на  сайте ПОЛИТ.РУ 12 июня 2016 года

К.Е. Ворошилов, В.М. Молотов, И.В. Сталин и Н.И. Ежов
на канале Москва - Волга, 1937

Период с 1936 по 1938 год в современной историографии имеет два имени – Большой террор и ежовщина. Первое происходит от названия книги американского историка Роберта Конквеста, опубликованной в 1968 г. и буквально перевернувшей сознание историков и общественности всего мира. Но сегодня, в контексте нашей нынешней осведомленности термин «большой террор» неизбежно рождает вопросы и провоцирует дискуссию о самом себе.
Во-первых, почему террор большой? Разве до 1937 г. он был малым? Но один только голодомор в Украине унес куда больше человеческих жизней. А ведь это была лишь часть по сей день не исчисленных жертв коллективизации на селе и советизации национальных окраин. Большевики вообще никогда не мелочились. Большая кровь была с самого начала. В гражданской войне 1918-1920 гг. погибло 10 180 000 человек. Если прибавить к этим потерям 5 053 000 человек, погибших от голода в 1921-1922 гг., то получается, что за певые 5 лет своего существования страна потеряла 10 процентов населения. Для сравнения: в Испании в 1936—1939 гг. погибло1.8% населения, в США во время войны Севера с Югом — 1.6%

Во-вторых, почему в отдельный период вынесены именно эти годы, если многое из того, что в них свершилось, начиналось раньше, и многое закончилось позже? Неужели всё дело в том, что в это время были репрессированы видные деятели партии, такие как Бухарин, Зиновьев, Каменев, Рыков, Радек, Пятаков и, наконец, Ягода? Но разве все они вместе взятые стоят Николая Петровича Лихачева, Юрия Владимировича Готье, Владимира Николаевича Бенешевича? Кто из осужденных на трех показательныъх московских процессах мог сравниться по масштабу человеческой личности с Николаем Онуфриевичем Лосским, князем Сергеем Евгеньевичем Трубецким, Семеном Людвиговичем Франком? А между тем мы не считаем, что время «философского парохода», или «дела академиков» составляет отдельный исторический период.

А может быть, величие этих двух с лишним лет заключается в том, что они дают нам, далеким потомкам, возможность взглянуть на этих бывших делателей революции, героев гражданской войны и красного террора как на жертв ими же созданного чудовища?

Наверное, это действително очень важно. Не знаю. Но мне просто всегда больше импонировало первое определение – ежовщина - простая веха над бескрайним полем человеческих страданий, крови, произвола и безумия, поставленная для того чтобы исследователям было чуть легче по этому полю продвигаться, ориентируясь хотя бы во времени, и больше ни на что не претендующая.



***



Эпоха Ежова началась просто. 25 сентября 1936 года Сталин и Жданов прислали из Сочи, где были на отдыхе, телеграмму следующего содержания:. «Считаем абсолютно необходимым и срочным делом назначение тов. Ежова на пост наркомвнудела. Ягода явным образом оказался не на высоте своей задачи в деле разоблачения троцкистско-зиновьевского блока. ОГПУ опоздало в этом деле на четыре года».

На следующий день, 26 сентября, Николай Ежов стал наркомом внутренних дел СССР. Что стало с Ягодой, который еще вчера казался всесильным и вечным, догадаться нетрудно. 18 марта 1937 года Ежов собрал офицеров НКВД в клубе и объявид им, что их недавний начальник с 1907 года был агентом царской охранки и немецким шпионом (Ягоде было в 1907 г. 10 лет). Представьте себе, никто даже не удивился.

Глубокого шока не вызвал и тот факт, что с 1 октября 1936 года по 15 августа 1938 года, то есть за то время, пока Ежов был во главе НКВД, в органах безопасности было арестовано 2273 человека, из них за «контрреволюционные преступления» — 1862. Напротив, в июле 1937 года «за выдающиеся успехи в деле руководства органами НКВД по выполнению правительственных заданий» Ежов был награждён орденом Ленина.

Враги были повсюду, и каждый вынашивал коварные планы. В этом советских граждан убеждали 24 часа в сутки радио, газеты, многочисленные брошюры, разъясняющие линию партии, и, наконец, сам товарищ Сталин в своей речи на знаменитом «февральско-мартовском» пленуме ЦК 1937 г. Так что впереди у Николая Ежова было много выдающихся успехов в выполнении и правительственных заданий, и прямых указаний товарища Сталина. Он хватал на лету и с блеском воплощал в жизнь все кровавые фантазии своего хозяина, казалось, он знал его сны. Он обнаруживал и обезвреживал, обнаруживал и обезвреживал бесконечную череду врагов - бывших, настоящих, будущих, потенциальных, гипотетических, мифических.

Наш обзор достижений Ежова начнем, пожалуй, с разгрома бывших.



***



Один из главных принципов построения советского общества - «кто был ничем, тот станет всем» (и наоборот) - над природой власти не имел. Уж если создала она себе во славу здорового крепкого да к тому же еще и головастого парня, то он везде будет выделяться особой статью, силой и гармонией наиболее удачного ее творения.

Крестьянская ссылка еще не завершилась, еще шли на север эшелоны с раскулаченными, а уже встала во весь рост еще одна проблема, созданная «кулаками». Большинство из них, как известно, направлялись на великие стройки в качестве практически бесплатной рабочей силы, где они должны были умереть от непосильной работы, плохого питания и нечеловеческих бытовых условий, освобождая место для следующей партии страдальцев. Однако стало иначе.

Бывшие «кулаки» быстро овладевали строительными и рабочими специальностями. А поскольку платить можно было в 20-25 раз меньше, чем иностранным рабочим, начальники строек, как правило, не мешали такому карьерному росту раскулаченных

Немного отъевшись и придя в себя, «бывшие» женились на вольнонаемных (и понять этих девушек нетрудно), всеми правдами и неправдами получали паспорта и… «растворялись в местном рабочем классе»

Обо всем этом гневно писал в своем докладе, датируемом августом 1936 года, Рудольф Берман, начальник ГУЛАГа.

Ему пришлось коснуться и еще одной крайне болезненной для его ведомства темы – побегов спецпереселенцев, то есть ссыльных. По инструкции их полагалось селить в специально созданных поселках, находящихся не ближе чем в 200 километрах от железной дороги и населенных пунктов. Считалось, что из таких поселков никто даже и не подумает бежать, поэтому тот, кто их придумал, вероятно, был очень горд собой, хотя обходились они в разы дороже, чем размещение ссыльных в уже имеющихся поселках и их окрестностях.

Однако из спецпоселений бежали. И довольно часто. Проверка, произведенная выборочно в некоторых комендатурах осенью 1936 года , обнаружила, что в районе Архангельска, например, на месте осталось только 37 000 спецпоселенцев из 89 700. По подсчетам современных исследователей, - сведения о побегах не могут быть точными, поскольку они изначально скрывались уже на низовом уровне, - между 1932 и 1940 гг. бежало более 600000 человек. Из них две трети, то есть свыше 400000 человек, успешно.

Обидно это было советской власти, Рудольфу Берману и Иосифу Сталину.

31 июля 1937 года Ежов подписал приказ НКВД СССР № 0447 «Об операции по репрессированию бывших кулаков, уголовников и других антисоветских элементов».

«Перед органами государственной безопасности стоит задача — самым беспощадным образом разгромить всю эту банду антисоветских элементов, защитить трудящийся советский народ от их контрреволюционных происков и, наконец, раз и навсегда покончить с их подлой подрывной работой против основ советского государства» - гремело во вступительной части приказа.

К «банде», которую надо было срочно разгромить, относились не только бывшие кулаки, «сбежавшие из лагерей и трудовых поселений; скрывающиеся от раскулачивания и уличённые в антисоветской деятельности», но и уже получившие свое -. «вернувшиеся после отбытия наказания». А также «члены антисоветских партий, реэмигранты, скрывающиеся от репрессий, бежавшие из мест заключения и ведущие активную антисоветскую деятельность; участники казачьих и белогвардейских организаций, наиболее активные антисоветские элементы из бывших кулаков, карателей, бандитов, белых, сектантских активистов, церковников и прочих, которые содержатся в тюрьмах, лагерях, трудовых поселениях и колониях, уголовники, а также преступники, которые содержатся под стражей, но чьи личные дела судебными органами ещё не рассмотрены; уголовники, находящиеся в лагерях и трудовых поселениях, и ведущие там преступную деятельность».

Похоже, составитель этого документа просто нанизывал друг на друга все приходившие ему в голову эпитеты, обозначающие редисок, нехороших людей; играл ими, как ребенок фантиками, совершенно не задумываясь о смысле написанного.

Этот стиль, рожденный сотрудниками Ежова, возможно, просто по безграмотности, утвердился затем в советском законотворчестве на все время существования СССР.

Не только приказы, но и юридические законы писались чуть ли не стихами, каждое слово было настолько многозначным, а каждая формулировка допускали такое количество толкований, что каждый понимал написанное как ему больше нравилось, и даже взаимоисключающие вещи могли быть равно законными.

В данном случае обилие неясных формулировок означало, что брать можно абсолютно всех – пара гневных слов найдется для каждого. По степени опасности для трудящегося советского народа антисоветские элементы разделялись на две категории. Принадлежащих к первой расстреливали, ко второй – отправляли в лагеря.

Осуждали арестованных методом, опробованным во время коллективизации и раскулачивания – тройками, в состав которых традиционно входили местный начальник НКВД (председатель), местный прокурор и первый секретарь областного, краевого или республиканского комитета ВКП(б). Количество осужденных по обеим категориям определялось приказом. Не только не выполнить, но и не перевыполнить плановые показатели никто из руководителей республик и областей не осмеливался. В Москву с мест шли просьбы об увеличении лимитов. Народный комиссар по внутренним делам Украины Израиль Леплевский отправлял подобные просьбы несколько раз. Ему не отказывали.

Во исполнение приказа № 0447 с августа 1937 года по ноябрь 1938 года были расстреляны 390 тысяч человек и 380 тысяч отправлены в лагеря ГУЛага. Это была самая крупномасштабная террористическая акция из всех, что были до сих пор; своего рода бурная кода борьбы с конрреволюционными вражескими элементами.

Советские трудящиеся наконец-то могли спать спокойно. Враги народа были разгромлены. Но остались, как выяснилось, враги-народы. При Ежове была открыта новая страница трагической истории репрессий – теперь уже не по классовому, а по национальному признаку.



***



Американский историк Тимоти Снайдер писал:

В 1937-1938 годах четверть миллиона советских граждан были убиты по причине своей национальности. Пятилетний план должен был способствовать расцвету национальных культур в Советском Союзе На самом деле СССР в конце 30-х годов стал страной невиданных национальных преследований. Именно тогда, когда национальные фронты выставляли СССР как родину толерантности, Сталин отдавал приказы о массовых репрессиях советских людей определенных национальностей. Наиболее преследуемым национальным меньшинством в Европе во второй половине 30-х годов были не 400 тысяч немецких евреев (их число уменьшалось по причине эмиграции), а 600 тысяч советских поляков (их число уменьшалось по причине репрессий). Сталин был первопроходцем в деле массовых этнических убийств, а поляки стали главной жертвой среди советских народов. (Тимоті Снайдер Криваві землі, Київ, Грані-Т, 2011. С 102.)

11 августа Ежов подписал предварительно утвержденный Политбюро ЦК ВКП(б) приказ №00485. Он был разослан во все местные органы НКВД вместе с закрытым письмом «О фашистско-повстанческой, шпионской, диверсионной, пораженческой и террористической деятельности польской разведки в СССР» , также предварительно одобренным Сталиным и подписанным Ежовым.

Письмо содержало 30 страниц и подробно описывало деятельность Польской военной организации (ПОВ) на советской территории. Нет, не во время польско-большевистской войны 1919-1920гг., когда такая организация действительно существовала и была разведывательной группой польской армии,

В 1921 г. она прекратила свое существование. Однако согласно тексту письма именно тогда-то и началось самое интересное.

Картина вырисовывалась жуткая. Существующая теперь уже только где-то а параллельных мирах ПОВ тысячами засылала в СССР своих агентов. Здесь они вербовали советских граждан, в основном, лиц польской национальности, и создавали из их числа шпионско-диверсионные группы, которые густой сетью покрыли всю страну, так что уже и государственных тайн на всех не хватало. Люди ПОВ были повсюду: на заводах и фабриках, на железной дороге, почте, телеграфе, в пивных, коммунальных квартирах, под скамейками скверов и даже – страшно подумать! – среди командного состава Красной Армии, в наркомате иностранных дел и НКВД. Вот так смотришь на человека – энкавэдэшник энкавэдэшником, а на самом деле – польский шпион.

К августу 1937 г. «головка» организации была уже разгромлена. Задачей дня была «полная ликвидация незатронутой до сих пор широкой диверсионно-повстанческой низовки ПОВ и основных людских контингентов польской разведки в СССР», как было заявлено в преамбуле к приказу.

Холодок пробежал по спине даже бывалых службистов. Что хначит «полное уничтожение людских контингентов»? Попросту всех поляков?

Унижение национального достоинства, дискриминация иноверцев и инородцев – этим в Российской империи удивить кого-то было трудно. Но чтобы людей уничтожали, только за то, что они иной национальности; и не в кабаке по пьяному делу, и даже не во время погромов черной сотни, а хладнокровно, по плану, утвержденному высшими органами правления, по приказу, отданному главой государства, - такого еще не было.

К тому же в СССР до конца 30-х гг. интернационализм действительно был реальностью. В руководстве самого НКВД к концу 1936 г. представители национальных меньшинств, да простится мне невольный каламбур, составляли явное большинство - 70 процентов. Поляков было немного – всего 4,5 процента. Но угрозу почувствовали все.

Гром грянул не среди ясного неба. Уже в начале 30-х гг. мысль о том, что немец и поляк советскую власть любить не могут, а каждый представитель национальных меньшинств – потенциальный враг, материализовалась в акцию, названную зачисткой границ. Немцев, поляков и финнов на западе, курдов и армян на юге, китайцев и корейцев на востоке выселяли из приграничных районов и депортировали в глубь страны, или в Казахстан

По данным профессора Николая Бугая весной 1935 г. из Ленинградской области было выселено 30 тысяч финнов, а из приграничных в ту пору Киевской и Винницкой областей Украины около 40 тысяч поляков и немцев. Еще 35820 украинских поляков было отправлено из Украины в Казахстан в следующем, 1936 г.

И сама депортация, и условия жизни на новом месте были такими же как и у ссыльных (спецпереселенцев). Но при этом старательно подчеркивалось, что операция по зачистке границ – никак не репрессия. Никто ни в чем переселенцев не обвиняет - иногда им, словно в насмешку, даже выплачивали копеечные компенсации, - просто родине и лично товарищу Сталину ТАК НАДО, что советскому человеку надлежало принять без ропота и всяких там диссидентских мыслей о законе и справедливости.

Приказ № 00485 создавал иную ситуацию. Людей объявляли врагами – и Сталина, и партии, каждого советского человека и всего прогрессивного человечества. Предлагаю вникнуть в формулировки прикаха, чтобы определить степень его опасности и радиус действия в пространстве человеческой жизни.

Итак, необходимо было немедленно арестовать шесть категорий граждан.

1. «Выявленные в процессе следствия и до сего времени не разысканные активнейшие члены ПОВ по прилагаемому списку».

2. «Все оставшиеся в СССР военнопленные польской армии».

То есть пленные советско-польской войны 1919-1920 гг. Таких было немного - от полутора до трех тысяч. Но вот следующий пункт сулил обильную жатву.

3. «Перебежчики из Польши, независимо от времени перехода их в СССР»

Изжить в течение неполных двух десятилетий все хозяйственные, культурные, семейные связи, которые сложились за время вхождения Польши в состав Российской империи, невозможно. Равно как и перечислить причины, в силу которых кому-то приходило в голову податься к родственникам, или к оставленной в 20-м родной хате. Подавляющее большинство перебежчиков принадлежало к беднейшим и наименее образованным слоям польского общества. Чаще всего они, не понимая, что совершают противоправные действия, сами заявляли о себе властям после перехода границы.

Если их не арестовывали по подозрению в шпионаже или контрабанде, что случалось чаще всего, не высылали обратно в Польшу, что также бывало нередко, они в течение трех лет жили в СССР, находясь на оперативном учете (то есть под наблюдением). Потом их снимали с учета, оформляли им советское гражданство, и они, ничем не примечательные, что называется, растворялись в толпе. Точно их числа и местонахождения не знал никто, даже Ежов. Но с другой стороны, они ведь не скрывались, жили совершенно открыто, не подозревая об опасности.

4. «Политэмигранты и политобмененные из Польши»

Кто такие эти последние, лично мне понять трудно. В Письме утверждалось, что коварные поляки специально вместо советских шпионов арестовывали собственных, чтобы потом по обмену забросить их в СССР. Получается, что на всеведущей Лубянке не знали собственной агентуры?

Следующий пункт обескураживал еще больше.

5. «Бывшие члены ППС и других польских политических партий».

После Январского восстания 1862-1863 гг. в государстве российском утвердилось мнение, что каждый революционер – это поляк, а каждый поляк – революционер. Оно было не менее ошибочным, чем современный взгляд на каждого поляка как на католика. И все-таки если признать, что связь, даже в дореволюционном прошлом, с ППС, или с любой другой польской партией – достаточное основание для ареста, то брать можно было всю старую гвардию советских партийцев не зависимо от национальности

И последний, шестой пункт – самый простой и самый подлый.

6. «Наиболее активная часть местных антисоветских и националистических элементов польских районов»

Это означало, что если не получилось сделать польского шпиона из коллеги., не удалось найти перебежчика, не сумели обнаружить связь с польской партией, а кровавый план выполнять надо, то можно смело ехать в места компактного проживания поляков и брать любого или всех подряд. Что, собственно, и делалось.

В Белоруссии проведение «польской операции» совпало с чисткой республиканских партийных рядов. У начальника белорусского НКВД был выбор: он мог отправлять своих жертв на расстрел как «белорусских национал-фашистов”, а мог как польских шпионов. Таким образом было уничтожено 17 772 человека.

Но больше всего польской крови пролилось на украинской земле, где проживало 70 процентов советских поляков. Там было арестовано 55 928 человек, из них 47 327 человек расстреляны.

Примечательно, что страшная сказка о Польской военной организации родилась именно в Украине. Автором ее был Всеволод Балицкий, председатель украинского ГПУ, который в 1933 г. пытался объяснить голод в Украине происками ПОВ. Трудно спорить, это было остроумно – назначить на роль козла отпущения несуществующую организацию. Но потом произошло нечто непредвиденное - порождение фантазии отделилось от своего создателя и зажило собственной жизнью, на которую Балицкий влиять уже не мог.

У одного из арестованных, Витольда Вандурского, удалось выбить признание в том, что он является членом ПОВ. Таким образом Польская Военная Организация попадает в протоколы допросов. Представление о ее мощи и, стало быть, опасности растут как на дрожжах. Еще бы! Ведь Ежов доверил мифической ПОВ важную миссию – стать оправданием и понятным для широких масс мотивом массовых репрессий. Родитель фикции, знающий обстоятельства ее появления на свет, в таких случаях явление нежелательное. Поэтому в июле 1937 г. Балицкого арестовали, обвинив его в членстве в им же придуманной ПОВ, и через четыре месяца расстреляли.

Преемника Балицкого, Леплевского, в апреля 1938 г., еще до того, как польская операция в Украине была закончена, также арестовали и расстреляли. Сменившего его Александра Успенского постигла та же участь.

Вообще в Украине происходило что-то, напоминающее мистическое возмездие. Судьбу своих жертв разделили не только три руководителя НКВД, но и несколько десятков осведомителей. В определенный момент кто-то из центра задался вопросом: если ПОВ действовала на территории СССР так давно и так активно, то почему молчали осведомители?



***



В ходе «польской операции» в общей сложности было осуждено 139 815 человек, из них 111 071 расстреляны. Она была первой и самой кровавой, но не единственной национальной операцией. С 6 августа по 21 декабря 1937 года НКВД по прямому указанию Политбюро запустило по крайней мере 10 операций того же типа. 15 месяцев, до ноября 1938 г., продолжалась охота на «шпионов и диверсантов» разных национальностей.

20 сентября 1937 года нарком внутренних дел своим приказом № 00593 санкционирует арест тысячи харбинцев. 30 ноября Ежов приказывает начать «латышскую операцию», в ходе которой было осуждено 21 300 человек, 16 575 из них расстреляны. В декабре она распространяется на эстонцев - осуждено 9 735 человек, к расстрелу приговорено 7998; и финнов - осуждено 11 066 человек, к расстрелу приговорено 9078. В том же месяце начинается «греческая операция»; затем репрессируют болгар и македонцев. В ходе «румынской операции» были арестованы 8292 эмигранта из Румынии в Молдавию и на Украину. 5439 из них расстреляны. В январе-феврале следующего, 1938 г. осуждено 13 297 человек, из которых 2 046 приговорены к расстрелу в ходе «иранской линии». По «афганской линии» осуждено 1 557 человек, из них 366 приговорено к расстрелу.

Жертвами «немецкой операции», по жестокости уступающей только польской, стали не только 55 005 советских немцев, но и несколько сотен граждан Германии.

Еще при Ягоде, 9 марта 1936 года, было принято постановление Политбюро ЦК ВКП(б) «О мерах, ограждающих СССР от проникновения шпионских, террористических и диверсионных элементов». Была создана комиссия для проверки международных организаций на территории СССР»; усложнен въезд в страну для всех, в том числе для иностранных специалистов, работающих на советских заводах и стройках.

Ежов пошел дальше. 25 июля 1937 г. он издал приказ № 00439, согласно которому всех германских подданных, в том числе и тех, кому СССР предоставил политическое убежище, работающих в данное время или работавших в прошлом на железнодорожном транспорте, на военных заводах и заводах, имеющих оборонные цеха, надлежало арестовать в течение ближайших 5 дней.. Преамбула этого закона гласила:

“Агентурными и следственными материалами последнего времени доказано, что германский Генеральный штаб и Гестапо в широких размерах организуют шпионскую и диверсионную работу на важнейших, и в первую очередь оборонных, предприятиях промышленности, используя для этой цели осевшие там кадры германских подданных.

Агентура из числа германских подданных, осуществляя уже сейчас вредительские и диверсионные акты, главное внимание уделяет организации диверсионных действий на период войны и в этих целях подготавливает кадры диверсантов".

Операция началась 30 июля, по советской традиции, перед рассветом. 6 августа Ежов докладывал Сталину:

“Всего по СССР арестовано 340 человек германских подданных. Москва и Московская область – 130 человек, Ленинград и Ленинградская обл. – 45, Украинская ССР – 52, Горьковская обл. – 20, Свердловская – 26, Сталинградская – 12, Азово-Черноморский край – 13, Орджоникидзевский – 18, другие республики и области – 24 человека. В результате следствия уже в настоящее время вскрыто 19 шпионско-диверсионных резидентур на ряде крупнейших промышленных предприятий <...>. По полученным к 5 августа показаниям германских подданных арестовано 43 немецких агента из советских граждан и дополнительно арестовывается 52 человека”

Аресты продолжались до конца августа и, по донесениям того же Ежова, всего было арестовано 472 немецких подданных.

23 марта 1938 года Политбюро ЦК ВКП(б) принимает постановление «Об очищении оборонной промышленности от лиц, принадлежащих к национальностям, в отношении которых проводятся репрессии». Само собой, очистили и довольно тщательно – и от лиц «неправильной» национальности, от шибко умных, так что образованных специалистов практически не осталось.

Развалив таким образом оборонную промышленность, принялись за армию.

За два года ежовщины Красная Армия лишилась: 3 маршалов из 5 (Тухачевский, Егоров, Блюхер); 13 командармов из 15; 8 флагманов* флота из 9; 50 комкоров из 57;

154 комдивов из 186; 25 корпусных комиссаров из 28 и всех армейских комиссаров (16 из 16) . С мая 1937 года по сентябрь 1938 года были арестованы 35 020 офицеров. По данным д.и.н. Олега Федосеевича Сувенирова, после репрессий середины 1930-х только 5% офицерского состава РККА имели советское академическое образование, а из офицеров дореволюционного времени, пошедших на службу к большевикам, окончивших Николаевскую академию Генерального штаба, остались лишь несколько человек. (Сувениров О.Ф. Трагедия РККА 1937–1938. — М.: ТЕРРА, 1998)

Та же участь постигла внешнюю и военную разведку и контрразведку. По очень приблизительным подсчетам было уничтожено около семидесяти процентов советских разведчиков. За два года до нападения Германии на СССР в Берлине работало всего-навсего два сотрудника советской внешней разведки, из которых один к тому же не знал немецкого языка.

Спецслужбы всех вражеских стран, все масоны мира и инопланетяне вселенной вместе взятые не смогли бы нанести стране Советов такой урон и поставить ее перед самой войной на краю такой глубокой пропасти.

Но расстреляли Николая Ежова, которого народ прозвал кровавым карликом, а Сталин – было время! – ласково звал ежевичкой, не за это. 10 апреля 1939 г. его арестовали, предъявив стандартные по тем временам обвинения – шпионаж в пользу Польши, Германии, Англии и Японии, измена родины, подготовка терактов. Все как у всех. Ну разве что для пикантности добавили мужеложество, которое в СССР считалось преступлением. А кто он собственно таков, этот Николай Ежов, чтобы создавать для него оригинальный сценарий? Уже на следующий день его сменил Берия, и все пошло по-старому. Арест Ежова не остановил железный паровоз истории, так же как не те два с лишним года, когда он был наркомом, привели этот паровоз в движение. Он летел на погибель всему живому в какую-то мифическую коммуну, где ему была обещана остановка, исключительно потому, что «другого нет у нас пути и в руках у нас винтовка». И если имя этого тщедушного человечка осталось в истории, то, наверное, затем только, чтобы люди не забывали простой истины: огнедышащие драконы и злык великаны бывают в сказках. В реальной действительности самые большие беды и несчастья приносят людям ничтожества, фанатично преданные Хозяину.

4 февраля 1940 года Николая Ежова расстреляли…

"Восток-1938"

Валерий Марков,
доктор искусствоведения, профессор
Опубликовано на сайте газеты "Российская газета" 31 марта 2016 года

Земные орбиты ада главного космического конструктора Сергея Павловича Королева

Лубянка - Бутырка - Новочеркасск

Фото из личного дела осужденного Сергея Королева. Бутырка. 1938 г.
Фото: Soviet archives

27 июня 1938 года в половине двенадцатого ночи в дверь 11й квартиры Королевых на Конюшковской ул., д. 28 в Москве громко постучали: "Открывайте! НКВД". Пришли двое. Обыск продолжался всю ночь. Жена Сергея Павловича заметила, как из шкатулки на ее туалетном столике чекист ловко вытянул малахитовые запонки, подаренные Сергею на свадьбу, но промолчала... Перевернув весь дом, опечатав одну комнату и забрав нужные бумаги, чекисты увели хозяина с собой. Во Внутреннюю тюрьму НКВД на Лубянке.

Утром 28 июня начался первый допрос, о чем свидетельствует копия протокола в книге дочери Сергея Павловича - Наталии Королевой. Допрашивал оперуполномоченный, сержант госбезопасности Быков. На первый вопрос, знает ли арестованный о причине ареста, Сергей Павлович сказал просто: "Нет, не знаю". В ответ мат, смачный плевок в лицо, удар сапогом в пах. Очнувшись, Королев увидел человека в белом халате. Проверив пульс, тот помог ему встать и сказал: "Страшного ничего нет".

После этого следователь сообщил ему, что он будет стоять на "конвейере" до тех пор, пока не подпишет показаний. Сергей Павлович стоял до вечера. Есть и пить не давали; спать не разрешали. Вечером пришел другой следователь - лейтенант госбезопасности Михаил Шестаков. Простояв всю ночь, рано утром, допрашиваемый вновь увидел сержанта Быкова...

Годы спустя журналист Ярослав Голованов, автор многих книг о Главном конструкторе космических кораблей, отыскал бывшего лейтенанта госбезопасности. Но полковник в отставке Шестаков, естественно, "не помнил" Королева...

После Колымы С. Королеву дали еще восемь лет и отправили трудиться в шарашку.
Фото: wikimedia.org

Будущего Генерального конструктора обвиняли в том, что с 1935 года он входил в троцкистскую вредительскую организацию, проводил преступную работу по срыву отработки и сдачи на вооружение РККА новых образцов вооружения, т.е. в преступлениях ст. 58-7, 58-11 УК РСФСР. Оба пункта - расстрельные. Так что приговор, о котором Королев, з/к 1442, узнал уже в Бутырской тюрьме, по тем временам можно назвать "мягким": десять лет тюремного заключения с поражением в политических правах на пять лет и с конфискацией имущества.

После восьми месяцев в Новочеркасской пересыльной тюрьме 31-летний "враг народа" был отправлен 1 июня 1939 года по этапу на Дальний Восток.

Владивостокская "пересылка"

Владивостокский пересыльный пункт был, возможно, самым интеллектуальным в системе ГУЛАГа. Через него в разные годы прошли писатель Варлам Шаламов, филолог-пушкинист Юлиан Оксман, будущий народный артист СССР Георгий Жженов, последний из династии Рюриковичей литератор Дмитрий Святополк-Мирский, режиссер Леонид Варпаховский, поэт Владимир Нарбут, писатель Юрий Домбровский, зам. командира 6го кавкорпуса, будущий генерал армии Герой Советского Союза Александр Горбатов, литератор Евгения Гинзбург. Среди тех, кто остался здесь навсегда, поэт Осип Мандельштам...

У лагерных ворот приметный эпизод. Принимая Сергея Павловича, молодой лейтенант, сверяя по списку фамилию, назвал его Каралевым, с ударением на втором слоге. "Королев", - поправил тот. "У нас на могилах фамилий не ставят, - огрызнулся лейтенант, - шагай, шагай веселее". А он, действительно, повеселел. После мрачных казематов Новочеркасска и густого вагонного смрада Владперпункт представлялся пионерлагерем: зеленая трава, солнце, ветерок с моря, теплынь. Июль во Владивостоке - бархатный сезон.

Тем страшнее был контраст, когда уже через несколько дней этап отправили морем на Колыму. В трюм впрессовали пять тысяч заключенных. Зловонная липкая духота, повальная морская болезнь - в Охотском море сильно штормило, под ногами грязные смердящие лужи. По скупым воспоминаниям Королева, ни до, ни после не было такого ужаса физической нечистоты. Но главные круги ада были впереди. Через неделю этап прибыл в Магадан - столицу колымского края.

Еще пять дней в кузове грузовика, и вот он - золотодобывающий прииск Мальдяк.

Прииск Мальдяк

Лагерь Мальдяк в Сусуманском районе Магаданской области.
Фото: wikimedia.org

Дочь его соседа по нарам рассказывала Наталии Сергеевне: "Увидев в январе 1966 года фотографию с некрологом в газете "Правда", он сказал: "Да ведь это тот самый Серега Королев, который на Колыме поражал всех тем, что делал по утрам зарядку, а на наши скептические прогнозы отвечал, что еще надеется пригодиться своей стране".

Но Колыма убивала и самых сильных...

Существует много легенд о том, как удалось выжить Королеву: из пятисот заключенных лагеря Мальдяк до весны дожили не более ста. Часто упоминается подкармливавший его некий Василий. На мой взгляд, более объективно объяснение из книги Наталии Королевой, "перелопатившей всевозможные архивы, включая те, что раньше были закрыты".

Осенью на прииске появился подлинный "ангел во плоти" - Михаил Усачев, бывший директор Московского авиазавода, незаслуженно обвиненный в гибели Валерия Чкалова. Как значилось в протоколе, "гибель т. Чкалова - результат расхлябанности, неорганизованности, безответственности и преступной халатности. Директор завода Усачев проводил недопустимую, вредную, не оправдываемую спешку в подготовке машины к вылету...". Боксер, обладавший богатырским телосложением, Усачев для "прописки" в лагере сначала "начистил морду" местному бандитскому авторитету, сместив его с должности старосты. Тот повел Михаила Александровича по лагерю, знакомя с хозяйством. У одной из палаток мельком обронил, мол, "здесь валяется Король - доходяга из ваших, из политических; он заболел и, наверное, уже не встанет". Войдя в палатку, Усачев увидел лишь кучу грязных тряпок. Приподняв их - опешил...

Как вспоминал он сам, в тот момент у него словно что-то оборвалось внутри: перед ним в немыслимых лохмотьях лежал страшно худой, бледный, безжизненный человек. Таким директор авиазавода увидел Сергея Королева, которого хорошо знал. Опоздай он на пару-тройку дней, мы вряд ли отмечали бы в эти апрельские дни 55летие полета Юрия Гагарина в космос...

Приказав перенести больного в изолятор, Усачев распорядился устроить для него "дополнительное питание" - за счет пайки уголовников, которые больше всего издевались над политическими. Лагерный врач Татьяна Репьева, с которой через много лет дочь Главного конструктора общалась лично, тоже сделала все возможное. Хотя возможно было немного - цингу лечили сырой картошкой и хвойным отваром, все остальные болезни - разведенной в воде марганцовкой...

"Отец, - вспоминает дочь, - встал на ноги и на всю жизнь сохранил чувство глубокой благодарности к своим спасителям. В начале 60х гг., будучи Главным конструктором, он разыскал Михаила Александровича Усачева и принял его на работу заместителем главного инженера опытного завода".

Она же свидетельствует, что Королев до последних дней ненавидел золото, презрительно называя его "золотишком". Об этом и яркий эпизод в книге Александра Романова.

В штате ОКБ Главного работала высокая светловолосая сотрудница. Сергей Павлович доверял ей многие расчеты и ценил ее математический ум. Но однажды увидел женщину "в золоте" - на груди золотой кулон, на руках золотые кольца. Сотрудница быстро заметила неприязнь Главного. Как-то, задержавшись в кабинете, спросила: "Может мне подать заявление об уходе?" Сергей Павлович извинился и поведал ей причину своей ненависти к золоту:

"Я почти год по восемь, а то и более часов в сутки возил из карьера золотоносный песок. Песок, песок, песок... Ради горстки золотых крупинок... Стоит ли золото такого тяжкого, изнуряющего, безумного труда?! Пусть бы лежало вечно в земле, неведомое людям. Для меня оно ломаного медного гроша не стоит. Так я перестал уважать и тех, кого называю "золотоносцами"...

Сотрудница облегченно вздохнула: "Только и всего!" Не дождавшись ответа, сдернула с пальцев кольца и бросила их в сумочку. Но, уходя, заметила: "Обидно, Сергей Павлович, что за "золотишком" вы не заметили человека", - и вышла из кабинета не попрощавшись.

Магадан - Владивосток - Хабаровск

За колымского узника хлопотали многие. Его мать Мария Николаевна, прославленные пилоты Михаил Громов и Валентина Гризодубова... Бесспорно, их письма наркому Лаврентию Берия сыграли свою роль. Но вопрос спасения Королева был уже согласован на самом верху: Берия получил от Сталина разрешение на пересмотр дел оборонных специалистов.

В ноябре 1939 года рано утром в палатку на прииске Мальдяк вошел охранник, назвал фамилию Королева и приказал собираться. В кабинете начальника лагеря ему сообщили: "Поедете в Москву".

Потрясенный известием, уже в зоне, Сергей Павлович впервые в жизни заплакал...

До Магадана под конвоем он добирался несколько суток. Задержка с оформлением документов привела к тому, что опоздал на последний пароход во Владивосток. Позже воспринимал это как знак судьбы. Пароход "Индигирка" во время шторма 12 декабря затонул у берегов японского острова Хоккайдо. Спасены были только пассажиры; заключенные, запертые в трюмах, погибли. Под Новый год Королев все-таки попал во Владивосток и был отправлен далее по этапу в Хабаровск. К тому времени он потерял четырнадцать зубов, опух от цинги и едва мог передвигаться. Полутруп...

Он был настолько плох, что начальник Хабаровской пересылки отпустил его без конвоя к докторше. Она приняла сердечное участие в судьбе никому не известного з/к. Отмыла и перевязала гниющие язвами ноги, снабдила витаминами и лекарствами. На следующий день послала в тюрьму два таза с сырой капустой и свеклой - лучшее лекарство от цинги...

Через много лет Сергей Павлович пытался разыскать свою спасительницу, собирался приехать в Хабаровск. Не успел. Лишь после смерти Королева, в конце 1960х годов, хабаровские комсомольцы узнали фамилию врача - Днепровская...

Шарашка

До Москвы Сергей Павлович добрался только 28 февраля 1940 года. На дальних подступах к Ярославскому вокзалу его ждал черный воронок. Но на Лубянке не тронули и пальцем. Особым совещанием бывший лагерник был судим вторично и приговорен к восьми годам заключения, получив направление в московскую спецтюрьму-шарашку ЦКБ29 НКВД (ул. Радио) под руководством з/к Андрея Туполева.

Наталия Сергеевна вспоминала, как отец был поражен увиденным на новом месте. В своей (тайной от охраны) записке он с радостью делился впечатлениями увиденного: кровати под байковыми одеялами, белоснежные скатерти в столовой и постельное белье с простынями! Кроме того, у него была отдельная тумбочка с настольной лампой, персональные наушники с возможностью слушать радио, газеты и книги. Трехразовое питание по приказу Лаврентия Берия - на ресторанном уровне. В табачном ассортименте - столь любимые вождем папиросы "Герцеговина Флор". После лагерных мытарств это казалось волшебным сном...

В шарашке Сергея Королева знали многие. И неудивительно: в 17 лет он стал автором проекта безмоторного самолета К-5, рекомендованного к постройке. С 1926 года, еще студентом Московского высшего технического училища им. Баумана, проявил себя как способный авиаконструктор. Еще в те безмятежные годы Андрей Николаевич Туполев, только познакомившись со студентом Королевым, согласился руководить его дипломной работой.

Вот так, за решеткой в шараге, встретились учитель и ученик. Но это уже другая история о нашем великом соотечественнике, не сломленного ГУЛАГом и проторившего дорогу человеку к звездам.

Постскриптум

16 марта 1966 года Главный конструктор умер после неудачной полостной операции. У Сергея Павловича недостаточно широко раскрывался рот, поэтому ему не смогли корректно ввести дыхательную трубку в трахею. Один из участников операции, известный хирург Борис Петровский, вспоминал, что "он (Королев. - Авт.) скрывал, что у него были сломаны челюсти; он не мог широко открыть рот. Оперируя людей, прошедших ужасы репрессий 30х годов, я довольно часто сталкивался с этим явлением. У меня нет никаких сомнений, что во время допросов в 1938 году Королеву сломали челюсти. Это обстоятельство и заставило нас сделать трахеотомию - разрез на горле, чтобы вставить трубку..."

Сергею Павловичу было всего 59 лет.

Сталин forever

Михаил Захаров
публицист, историк
Опубликовано на сайте Центра политического анализа 25 марта 2016 года

Историк и эксперт Центра политического анализа Михаил Захаров объясняет, почему в споре Мединского и Мироненко правы, как ни странно, оба.

На днях в нашем отечестве случилась небезынтересная дискуссия. Тема — масштаб сталинских репрессий. И главное — участники. Экс-глава Государственного архива России, доктор исторических наук Сергей Мироненко и доктор исторических наук, министр культуры Владимир Мединский. На высшем, так сказать уровне. С обычным для темы Сталина и репрессий переходом на личности.

Мироненко вскоре после отставки дал интервью, которое опубликовал сайт «Сноб.ру». В нем он, в частности, рассказал и о своем видении «моды на Сталина», каковую моду, по мысли журналиста, пропагандирует министр культуры.

Тут требуется цитата:

    «Вот семь томов, это документы по истории сталинского ГУЛАГа. Берите эти документы, читайте. Могу подарить вам расстрельные списки, которые издал „Мемориал“, где Сталин тысячи смертных приговоров утверждал.

    — Сам лично?
    — Да, конечно.
    — Там стоит его подпись?
    — Да. „За“ и „Сталин“. Это десятки тысяч.
    — Расстрелянных по личному приказу Сталина?
    — Конечно. Около 700 тысяч расстреляно было в годы Большого террора».

Министра попросили отреагировать на реплику Мироненко. Мединский отреагировал. И еще раз простите за цитату:

    «В интервью на „Снобе“. Что у вас конфликт на почве того, что вы ортодоксальный охранитель советской мифологии. Ещё говорит о 10 миллионах сосланных кулаков, 700 тысячах расстрелянных в 37-м, и что именно Сталин приказал считать, что Наполеон сжёг Москву.

    — Не знаю, не читал. Но то, что вы говорите, — может быть, неточный пересказ? Историк не мог такого сказать. Науке ничего не известно про „10 миллионов сосланных кулаков“, известно про 1,8 млн. До 700 тысяч смертных приговоров (а не расстрелянных) — в период 1921 — 1953 гг., а не в 37-м. А что там Сталин приказал Наполеону… Скорее всего, это журналист как-то не расслышал».

Если не считать того, что спорили министр с архивистом заочно и посредством медиа — с очевидным эффектом «испорченного телефона», то дискуссия выглядит весьма показательной. И она куда занимательнее, чем может показаться на первый взгляд.

Коснемся одного момента, который обычно в такого типа дискуссиях становится центральным. А именно — не масштабов репрессий вообще, а лишь количества расстрелянных. Чем отличается точка зрения Мединского от заявления Мироненко? Тем, что было вынесено всего до 700 тысяч смертных приговоров за весь период с 1921 года по 1953. Но ведь и Мироненко говорит о 700 тысячах расстрелянных. Но только уже только в годы Большого террора 1937–1938 годов.

Кто прав? Правы, как ни странно, по-своему оба. История в том, что оценка в «менее 700 тысяч за 1921–1953 годы» опирается на записку от 1 февраля 1954 года на имя Хрущева, подписанную генпрокурором Руденко, главой МВД Кругловым и главой Минюста Горшениным. Документ широко известен. Согласно ему, за период 1921–1953 годов «было осуждено Коллегией ОГПУ, „тройками“ НКВД, Особым совещанием, Военной Коллегией, судами и военными трибуналами 3 777 380 человек, в том числе к высшей мере наказания — 642 980, к содержанию в лагерях и тюрьмах на срок от 25 лет и ниже — 2 369 220, в ссылку и высылку — 765 180 человек»».

Фокус в том, что данные цифры никак не бьются с двумя другими современными этой оценками. Первая: «Справка Спецотдела МВД СССР о количестве арестованных и осужденных органами ВЧК-ОГПУ-НКВД-МГБ СССР, составленная полковником Павловым 11 декабря 1953 г., дает следующие цифры: за период 1937–1938 гг. указанными органами было арестовано 1 575 тыс. человек, из них за контрреволюционные преступления 1 372 тыс., причем осуждено было 1 345 тыс., в том числе приговорено к высшей мере наказания 682 тыс. Аналогичные показатели за 1930–1936 гг. составили 2 256 тыс., 1 379 тыс., 1 391 тыс. и 40 тыс. человек. Всего же за период с 1921 по 1938 гг. было арестовано 4 836 тыс. человек, из них за контрреволюционные преступления 3 342 тыс., и было осуждено 2 945 тыс., в том числе приговорено к расстрелу 745 тыс. человек. С 1939 по середину 1953 г. за контрреволюционные преступления было осуждено 1 115 тыс. человек, из них приговорено к расстрелу 54 тыс. Итого всего в 1921–1953 гг. было осуждено по политическим статьям 4 060 тыс., в том числе приговорено к расстрелу 799 тыс».

Вторая: доклад так называемой комиссии Поспелова от 9 февраля 1956 года. Именно на базе этого доклада было подготовлено выступление Хрущева с осуждением культа личности Сталина. Там приводится следующая оценка: «Нами изучены имеющиеся в Комитете госбезопасности архивные документы, из которых видно, что 1935–1940 годы в нашей стране являются годами массовых арестов советских граждан. Всего за эти годы было арестовано по обвинению в антисоветской деятельности 1 980 635 человек, из них расстреляно 688 503. Особый размах репрессий имел место в 1937–38 гг., что видно из следующей таблицы:

Вторая: доклад так называемой комиссии Поспелова от 9 февраля 1956 года. Именно на базе этого доклада было подготовлено выступление Хрущева с осуждением культа личности Сталина. Там приводится следующая оценка: «Нами изучены имеющиеся в Комитете госбезопасности архивные документы, из которых видно, что 1935–1940 годы в нашей стране являются годами массовых арестов советских граждан. Всего за эти годы было арестовано по обвинению в антисоветской деятельности 1 980 635 человек, из них расстреляно 688 503. Особый размах репрессий имел место в 1937–38 гг., что видно из следующей таблицы:

Таким образом, за два года — 1937–1938 было арестовано 1 548 366 человек и из них расстреляно 681 692».

Иными словами: согласно первой оценке докладной Руденко-Круглова-Горшенина, прав Мединский, согласно второй и третьей — Мироненко. Исследователи обычно отмечают, что на «справке Павлова» имеются пометки о необходимости правки данных, внесенные чьей-то рукой и к вопросу, кто из нынешних дискутантов более прав, этот момент имеет непосредственное отношение. То есть, «справку Павлова» исправили и на ее базе (вероятно) уже составили докладную Хрущеву немногим позже.

Обычная бюрократическая практика, когда «неудобные» данные подчиненные стремятся начальству не докладывать, а чтобы не врать откровенно — пытаются сгладить статистику в удобную для себя сторону. Таковые практики и ныне распространены в нашем отечестве.

Мотивацию правки можно представить себе (хотя это реконструкция, а не основанное на документах утверждение). Докладная на имя Хрущева была составлена в начале 1954 года МВД, и Круглов, которого считали человеком Лаврентия Берии, не очень был в настроении проводить серьезную оценку и давать реальные цифры. В этот момент Берия уже был расстрелян, а Абакумов, например, сидит (его расстреляют в декабре, хотя этот железный человек так признательных показаний и не дал). Присоединяться к ним Круглову, само собой, не хотелось. Справку эту публицисты иногда называют «справкой Руденко», но в тексте содержится прямая ссылка — «По данным МВД». То есть справка эта — Круглова и его подчиненных. Дальнейшая карьера Круглова сложилась незавидно, но куда благополучнее, чем карьера его многочисленных предшественников, начиная с Генриха Ягоды. То есть — данные, которые цитирует Мединский, и правда «известны науке», но представляются несколько сомнительными в свете иных оценок.

И все же Мединский не то чтобы сильно заблуждается (хотя ошибка его куда серьезнее, чем может показаться) — пик массовых сталинских репрессий действительно пришелся на годы Большого террора, но в остальное время правления Сталина массовых убийств собственных граждан по обвинению в антисоветской деятельности не было. Масштабы все равно были огромными, но в целом число расстрелянных за весь период правления Сталина не слишком значительно превышало количество расстрелянных всего за два года Большого террора.

Однако в своей попытке опровергнуть Мироненко он — так получается — отрицает факт массовых репрессий времен Большого террора 1937–1938 годов. И идет дальше, утверждая, что масштаб был куда меньше. А это не «факты, известные науке», это идеологизированная оценка с весьма сомнительной «социальной нагрузкой». Ибо рассуждение такого типа представляет собой начало рассуждений отечественных ревизионистов, которые отрицают масштаб, обстоятельства или вину Иосифа Сталина в разворачивании маховика репрессий.

Нет расстрелянных 700 тысяч в 37-м-38-м — стало быть, масштабы преувеличены — всего расстреляно 700 тысяч за 33 года стало быть — по 20 с хвостиком тысяч в год (правда, после войны расстрел был отменен, но это мелочи). И ревизионисты говорят — это цифра включает уголовников, в тяжелейшие годы разрухи, Гражданской войны и послевоенного голода. Вывод — массовые репрессии являются мифом. А стало быть, было не преступление, а борьба за власть, реальное наказание шпионов и врагов народа, вредителей. Фактически в такой примерно логике мыслит Мединский.

Тут следует заметить, что исключительно приговоренными к расстрелу число летальных исходов во время репрессий не ограничивается. Есть еще статически значимая смертность в лагерях (в том числе аномально высокая даже по меркам ГУЛАГа смертность в 1942–1943 годах) и на поселениях, расстрелянные в начале войны без суда в лагерях и тюрьмах перед подходом немецких войск, покончившие с собой. Были и отдельные случаи освобождения людей, замены смертного приговора лагерями — и так далее. То есть — собственно статистика ГПУ-ОГПУ-НКВД-МГБ-МВД по расстрелам всего масштаба репрессий не передает. Но масштаб и без того впечатляет, так что нивелировать значение процесса сложно, а часто и просто аморально.

Впрочем, вторая сторона в дискуссии о масштабах репрессий (в нашем случае — Мироненко) тоже изрядно лукавит. Сама постановка вопроса «только в 1937–38 годах было расстреляно порядка 700 тысяч» опять отсылает в арифметике, только вместо деления и вычитания, которое приветствуют ревизионисты, антисталинисты имманентно прибегают к умножению и сложению. Умножение понятно — если 700 тысяч за два года (а то и просто «в 37-м»), то умножим годы правления Сталина (пусть с середины 20-х) на 350 тысяч в год. И получим порядка 10 миллионов расстрелянных. Наивно, но в рассуждениях пусть не историков, но публицистов можно встретить и такого типа оценки.

Далее — сложение. При определении масштаба репрессий говорят — «под миллион расстрелянных, миллионы депортированных кулаков, погибшие в результате организованной Сталиным коллективизации и, как результата этой политики, голода 1932–33 годов (наши украинские соседи совершенно ответственно говорят о геноциде украинского народа или Голодоморе), целые депортированные народы и миллионы осужденных на различные сроки». Плюс: «искалеченные судьбы членов семей изменников Родины» и отправленные в ссылку. Получается сумасшедшая цифры в 25–40 миллионов репрессированных.

Но 40 миллионов — это сложение мягкого с круглым и соленым. Среди осужденных «вообще» были уголовники, откровенные противники власти (в том числе, вероятно, и реальные террористы), жертвы голода были, вероятно, жертвами политики, но не собственно репрессий (да и не все, очевидно, были жертвами именно политики), депортации в условиях войны были нормой в 30-е-40-е годы (другое дело, что многие депортированные народы вернулись на историческую родину полвека спустя). И так далее. Да и вообще, как только говорится «десятки миллионов репрессированных» в голове возникает образ чуть ли не сотни миллионов расстрелянных и сгинувших в пыточных камерах тюрьмы на Лубянке. Такого, разумеется, не было.

Публицисты изрядно спекулируют на теме сталинских репрессий, но строго говоря, значительной части из них собственно масштаб неинтересен. Он им и так известен: у одних — «преступно много», у других — «мало расстреляли». И дальше можно подобрать цифры по вкусу, оттолкнувшись от какого-нибудь рассуждения идеологических оппонентов, по возможности абсурдного и явно ненадежного с точки зрения соответствия фактам.

Тема сталинских репрессий важна для определения в современной системе политических координат. Раньше были «западники» и «славянофилы», потом «демократы» и «коммунисты», теперь — «либералы» и «патриоты». Первые говорят — со времен «Философических писем» — мол, в России все темно, государство — казарма и, пока заграница не поможет, ничего светлого ждать тут не стоит. Им всюду мнится «Небесный Запад». Вторые наблюдают ясный лик государя, «Небесный Кремль» и ощетинившиеся ряды врагов вокруг наших границ и склонны оправдывать почти любую чиновную пакость «государственными соображениями». Это, конечно, идеальные типажи, в природе встречающиеся не слишком часто, хотя и в Красную книгу их пока не занесли.

Сталин и его репрессии нужны и тем, и другим. Для одних они финальное доказательство исторической тьмы истории и репрессивного облика российской государственности в вечности. Для других — силы борьбы с врагами и преодоления напастей посредством великой жертвы. Помириться им будет сложно, и рациональные аргументы не работают тут в принципе. А вот спорить они — в том числе и на основании известных уже пару десятилетий документов цифр — будут еще долго. Дискуссия Мироненко и Мединского тому доказательством. Так что «Сталин жил, Сталин жив, Сталин будет жить».

Рожденная до СССР

Сергей Хазов-Кассиа
Опубликовано сайте "Радио Свобода" 03 марта 2016 года

Погибшие в феврале в воркутинской шахте "Северная" 36 человек – не первые жертвы Заполярья. Город буквально построен на костях – правда, не столько шахтеров, сколько заключенных. Первые зэки Воркутлага появились на берегах реки Воркуты в 1932 году: из полутора тысяч осужденных зиму 1932–33 годов пережили лишь 54 человека. Корреспондент Радио Свобода встретился с одной из самых старых каторжанок воркутинского ГУЛАГа: 1 марта исполнилось ровно 70 лет, как Анна Васильевна Крикун была этапирована в Воркуту.

Анна Васильевна Крикун и Рыжик

Анна Васильевна живет в поселке Воргашор, что в 14 километрах от Воркуты. Мы долго кружим между затерянных в сугробах девятиэтажек на сваях, что смотрят на нас пустыми глазницами окон: многие шахты позакрывались, и большинство жителей разъехались, пустуют целые подъезды. На улице пугающая тишина, над головой – холодное звездное небо, подъезд Анны Васильевны завален снегом: дворники здесь не в чести. Однокомнатная стариковская квартирка с советским сервантом, полутораспальной кроватью и большим рыжим котом, который смотрит зелеными глазами, но в руки не дается – не любит гостей.

Анна Васильевна, наоборот, гостям рада, ставит чай, рассаживает всех вокруг покрытого клеенкой стола, садится на ободранное Рыжиком кресло. Ей 93 года, но она сохранила светлый ум и феноменальную память. Она – ровесница СССР, родилась 29 июля 1922 года, но кажется, что она прошла сквозь несколько эпох, настолько богатой оказалась ее эпическая жизнь.

Крымское детство

Родилась Анна Васильевна в Севастополе. "Я севастопольчанка в пятом поколении, – гордо говорит она. – Мой отец имел коммерческое образование и работал в торговом флоте. А фамилия Крикун – это мой дед, донской казак. После того как они с братом освобождали Болгарию от турок, Шипку взяли (в 1877 году. – РС), казачки домой не поехали, кое-чего в сумках прихватили и остановились на Полтавщине. Приросли там, поженились, так что у меня частично и украинская кровь есть, и русская, и казачья. А мама с Севастополя".

В 1924 году арестовали отца, о его судьбе ничего не известно. Через четыре года мать повторно вышла замуж за инженера-механика, что "25 лет ходил по океанам и морям. Участник японской войны, служил на броненосце "Орел" вместе с будущим писателем Новиковым-Прибоем. Человек очень хороший, – вспоминает Анна Васильевна. – Дай бог всем отцов таких, как у меня был отчим". После армии он работал начальником механического цеха в мастерских Черноморского флота, но... "Погубила его дача Сталина. Как? Там на Холодной речке около Гагр дача Сталина. Станцию автономную там делали, он там и был два раза. Завидовали: ведь он же и в Белой армии служил, и советской власти". 25 октября 1937 года отчима забрали и посадили, свидетельство о смерти удалось получить лишь в 1973 году. В нем значится "сердечная недостаточность" – расстрел в переводе с советского на русский. В заключении он провел лишь месяц и два дня.

В школе №1 Севастополя, что рядом с кафедральным собором, Аня Крикун училась хорошо, учительница математики говорила, что у девочки особенные способности, но в их городе нет школы ее уровня. Правда, читать не любила: "С ремнем заставляли. А в третьем классе мама купила на рыке Робинзона Крузо – в дореволюционном издании. Я как села… И тогда уже с ремнем спать укладывали, лампочки выкручивали, скандалы закатывали. И пошло: и Майн Рид, и Фенимор Купер", – Купера Анна Васильевна произносит по-старинке, через "э" оборотное – Купэр. Как, впрочем, и кофэ, бэрэт. "В 5-м классе наткнулась у матери на тумбочке на книжку: "250 дней в царской ставке, времена Елизаветы Петровны". Тут уже путешествия побоку, исторические давай. Мать как-то достала мне Ключевского. В библиотеках тома не выдавали, а мать очень большую дружбу имела с евреями. И вот сказали, что есть дама, муж которой преподавал историю, он умер, а у ней прекрасная библиотека, она дает под залог и за 50 копеек в день. Мама мне Ключевского брала, платила". Сегодня Анна Васильевна не просто помнит историю с мельчайшими датами, фамилиями и полузабытыми фактами – может потягаться в знаниях со многими преподавателями.

В августе 1939 года "коренные севастопольчане" получили повестку: в 10-дневный срок покинуть город, выехав куда угодно, минуя 100-километровую зону вокруг столиц. "И тут чистая случайность: к моей крестной приехал знакомый из Курской области, там такой старинный городок есть – Обоянь. Через него Екатерина ехала в Крым. Он говорит: "У нас внизу квартирка свободная, а в городе две [школы] 10-летки и два техникума. А я 9 классов в Севастополе кончила, и мне еще 10-й кончать". Переехали: Анна Васильевна, ее мама и престарелая бабушка.

Лагерь вместо вуза

Школу Анна Васильевна закончила в 1940 году, но поступать было некуда. Готовилась девушка в Московский институт философии, литературы и истории – МИФЛИ, учила для этого немецкий. Но принимали туда только комсомольцев, а тут отчим – враг народа. Из больших городов рядом были Курск и Воронеж, но для вуза требовалась прописка. В Обояни же было только два техникума: библиотечный и педагогов начальной школы. "Мама у меня работала секретарем в суде, и судья решил помочь, – вспоминает Анна Васильевна. – У него фронтовой товарищ с гражданской войны был начальником паспортного отдела в Воронеже. Он прямо сказал: "Прописку сделают, но в институт не примут. Пусть идет в технологический, там у меня тоже знакомства есть". И вот я пошла на отдел "Технология сахароварения". Год проучилась – и война".

Войну Анна Васильевна встретила в Обояни, куда вернулась на летние каникулы. Сначала работала санитаркой в госпитале, что расположился в Обоянском Богородицком Знаменском монастыре. "Фронт подходил, там до Белгорода 75 километров. У меня была возможность уехать: предлагали, чтобы в штат санитаркой. Но маму забрали в трибунал секретарем – у них там одного секретаря убило, а другого ранило. А бабушку старую, как ее оставить? Могла в другое место еще уехать. Наверху у хозяйки командир дивизии жил. Говорит: "Я тебя в штаб заберу, ты немецкий неплохо знаешь, будешь там при штабе. Но я прекрасно понимала: ему 32 года, а мне 19. Что из этого получится? Говорить не надо!"

Впрочем, мама никуда не уехала: в ночь отъезда немецкие войска перерезали дорогу, и вся семья осталась в Обояни. В начале октября город был взят, мама пошла работать в паспортный стол, а Аня долго скрывалась от трудовой повинности – благо старостой квартала был друг семьи адвокат. Впрочем, в августе 1942 года 20-летнюю Аню все же ставят на учет, было очевидно, что вскоре она пополнит ряды остарбайтеров. "Стали на работы меня гонять – воронки засыпать, потому что бомбежки сильные были. И вот дочка директора школы, я с ней 10-й класс кончала, ехала мимо на велосипеде, увидела меня, отозвала и говорит: "Ты же угодишь в Германию". А я говорю: "А что, куда я денусь?" – "Давай, приходи к нам переводчицей. Она была переводчицей у военного советника, майора Германа Кауне".

"Я вечером пришла туда. Его не было. Я села на диване, собачка у него была пекинес. Рате. Она ни к кому не подходила, а ко мне прыгнула, легла и голову мне на колено. Я ее глажу сижу. Он зашел, встал: Was ist das? – кричит. Что случилось, что Рате пошла к чужому человеку? Он даже не стал проверять знания: "Завтра в 10 часов приходите на работу". Так я стала там работать".

Проработала у немцев Анна всего полгода, в феврале 1943 года советская армия заняла Обоянь, 22 февраля органы НКВД арестовали Анну, чуть позже – ее маму. Через несколько дней арестованных отправили пешком в Курск, где поместили в старинную Льговскую тюрьму. "Тюрьма забита была – даже в коридорах сидели люди. Кормить – считайте не кормили. Дадут две булки хлеба и сырой воды, а нас человек 40–50. Но много сидело курских девчат, им передачи приносили, они к этому хлебу не прикасались. Потом из деревни привезли нам передачки. По булке хлеба… А хлеб-то тогда пекли – вареной картошки добавляли много", – морщится Анна Васильевна. А бабушка? "Бабушка одна осталась… Умерла она в 1948-м. Человек ей там один помогал продавать вещи: обстановку мы ведь взяли у отчима из красного дерева. Ну и там какое золотишко… Этот человек ее и хоронил".

Рядом с городом шли бои, и заключенных начали этапировать на восток. На Пасху Анну Васильевну отправили в Вятлаг, в Кировскую область, а ее маму в Мордовию. Перед отъездом "приезжали с передачами, им говорят: "Идите на товарный вокзал, там вагоны, там будут принимать передачи". Люди посдавали, но никто этих передачек не получил. Они все, что хорошее там было, променяли на самогон. А из остального варили похлебку, кашу запеченную, картошку. Хлеба не давали, только сухари, хлеб тоже променяли на самогонку. В товарняках началась эпидемия тифа. Женщин-то было хоть немного, мы могли ложиться на железный пол, а мужики ехали все на корточках. Много поумирало".

В 13-м лагпункте Анна Васильевна работала на лесоповале, грузила 15-метровый корабельный лес. В конце 1943 года было проведено короткое следствие и суд, Крикун признали социально опасным элементом, присудив 5 лет вольной ссылки. Впрочем, ссылка в поселке Пезмог, что в 50 километрах от Сыктывкара, оказалась хуже лагеря: "Я там на лесозаводе работала. Там от лесной промышленности карточки давали – 600 грамм хлеба был потолок. А детям 200 грамм. Магазинов не было. Какая-то крупа – в столовой. В поселок выходили, там почта была, у кого деньги были, можно было у вольнонаемных продуктов купить. Я копейки получала. Одежды там не давали никакой, у меня что с собой было, все пообносилось: юбка эта – латка на латке. Комендантша говорит: "Пойдем на склад". Был же тиф, сколько похоронили, о-о-ой, – тянет Анна Васильевна. – Умирали, а вещи оставались, вот мне две юбки подобрали, кофточку и платок".

Карта лагерей Воркуты в мастерской архитектора Виталия Трошина

Анна Васильевна принялась зарабатывать на пропитание рукоделием: "Я вязала вольнонаемным, а они продуктами отдавали. Я имела возможность себе кашки сварить, пару картошек… Я вот к одной женщине ходила, у ней муж на фронте, она в лагере работала, у ней ребенок был. Она говорит: "Я дожилась, что у меня в сорочке одни латки, а нам идти в пищеблоке на санкнижку (на медосмотр. –​ РС), раздеться стыдно". Я говорю: "А у тебя какой, может, материал есть?" Она говорит: "Отрез ткани синей". Я посмотрела – мягкая ткань. Я говорю: "Знаешь что, Сима, тут я тебе две сорочки сделаю". А мне бабушка прислала валенки, а в них напхала ниток мулине, я и вышила их желтыми нитками, мережкой рубцы заделала, как принесла, она заплакала: "Я теперь счастливый человек, у меня такие сорочки!" Что там говорить: даже у начальника лагеря жена говорит: "Вот у меня нитки белые и немного зеленых, Новый год на носу, у дочки одеть ничего нет. Связала ей. Так такая была радая. Она мне ведро картошки дала, круп понасыпала, хлеба, рыбину мороженую дала – треску, бутылочку масла растительного. Вот так я ссылку пережила благодаря своим рукам".

Из коллаборационисток в шпионки

Вязание к добру не привело. 4 ноября 1945 года Анну Васильевну снова арестовали, отвезли в тюрьму НКВД в Сыктывкаре и устроили очную ставку с одним из прошлых клиентов – ссыльным русским немцем, который на допросе показал, что он был английским шпионом, а Анна Васильевна – немецкой. "А следователь попал мне – Гущин Николай Николаевич. Старший следователь важняк. Он меня пальцем не тронул, не крикнул, но он меня 17 суток держал без сна. Только ночные допросы. В 10 вечера отбой, только ляжешь – открывают окошко и повезли на допрос. Утром привозят – подъем, а днем не приляжешь – режим. Он меня до того довел, у меня головные боли начались. У меня волосы вот такие были, – показывает Анна Васильевна на талию. – И вот – банный день, я солдату говорю: "Срежь мне волосы", он: "Я только могу под машинку", я говорю: "Снимай" – а потому что голова болела, тяжело было с волосами. Что он плел, то я подписывала, лишь бы скорее осудили и в лагерь отправили: там я хоть отработаю и буду спокойно спать". 6 февраля 1946 года трибунал Печорской железной дороги дал Анне Васильевне 15 лет. 1 марта она оказалась в Воркуте.

Три с половиной года я работала на шахте №2, она закрыта давно. И на навалке, и скрепильщиком (скрепляла сваи в тоннеле, которые защищают шахтеров от проседания породы. – РС), работала, на лебедках (вывозила добытый уголь, завозила материалы в шахту. – РС)... Условия были очень плохие… Лагерь был смешанный – с мужиками. Бараки разные, но туалетом пользовались одним. Кормили так: суп – вода с мороженым турнепсом, ржавая хамса, с нее форшмак. В бараке тепло – две печки топились круглые сутки. В бараке человек 80. Гигиена? Ну кто в шахте работал, там была душевая. Из одного барака мужиков убрали и нас туда – а там клопов было… Да-а-а… Травили – и избавились. Потом чисто было. Смертность, конечно, высокая. И так умирали, и в шахте обвалы были. Вывозили без гробов тогда – общую могилу копали. Контингент был в основном по 58-й. Считаные были за убийство, грабеж, разбой. На второй шахте у нас было ¾ людей с Донбасса – они же знали это дело".

С 1949 года Анну Васильевну отправляют "по командировкам": строить дороги, рыть карьеры. Большая часть объектов, на которых она работала, давно закрыта, да и названия мало кто помнит. Анна Васильевна удивительно немногословна, когда речь заходит о Сталине. Не помнит, что делала 6 марта 1953 года, когда о его смерти объявили по радио, вспоминает только послабление режима: с заключенных сняли номера и разрешили переписку между лагерями, до этого она переписывалась с матерью через знакомую в Смоленске. В том же 1953 году мать Анны Васильевны освобождается по амнистии и приезжает к ней в Воркуту, где живет аж до 1981 года и умирает на 89-м году жизни. 18 февраля 1956 года освобождается сама Крикун, но решает остаться в Воркуте: ехать ей некуда и не к кому. Дома бабушки и мамы в Севастополе разрушены, да и документов на них не сохранилось, а на вопрос, почему не вернулась в Обоянь, эмоционально всплескивает тонкими морщинистыми руками: "А чего я поеду в такую провинцию, когда Воркута наша гораздо культурней? Тут у нас хороший театр был!"

Любовь и политика

Не обошлось и без романтики: в Воркуте Анна Васильевна вышла замуж. "Муж был выпускник Ленинградского военного училища имени Жданова. Воевал как сапер, старший лейтенант. 1921 года рождения, сидел здесь тоже, но у него не политическая... Они когда уже отвоевалися, гуляли, по пьяни завелися, и он бабахнул наповал с пистолета старшего лейтенанта. Поженились в 1955-м или раньше… Не помню. Я в общежитии жила, и он в общежитии жил, он на 17-й шахте работал горным мастером. А разошлись в 1958-м. У него брат, капитан-артиллерист, погиб, второй в Панфиловской дивизии – тоже погиб, он – третий, сестра не в счет. Он казах был. У них фамилия может переходить только старшему в роду, мне врачи сказали, что у меня детей не будет, а там наследника нужно. Аксакалы собрались, решили что я остаюсь старшей женой, а он берет вторую жену – для наследника. Но я не чокнулась, чтобы в Ашхабад ехать. Он меня предупредил: "Ты не вздумай за один стол с мужиками сесть". Я говорю: "Растудыть твою мать,  я приеду и мне первую рюмку не поднесут?" А он: "Ты что, с ума сошла? Женщины на той половине". Ну я говорю: "Мне ваши порядки не нужны", и мы разошлись тихо-мирно".

Справка об освобождении

После освобождения Анна Васильевна проработала 15 лет на шахте, в 1971 году вышла на пенсию, с 1990-го по 2001-й годы работала в Воркутинском "Мемориале". Современных политиков оценивает через их отношение к пенсионерам: "Сколько было наших правителей, одному только я желаю вечного покоя и царствия небесного – это пьянице Ельцину. Он нам дал такие льготы! И мое удостоверение о реабилитации подписано им. Работа во время войны на территории России засчитывалась нам день за три, как фронтовые. Бесплатное погребение; каждый год мы могли ездить куда-то: билеты оплачивались; бесплатное протезирование… И это все от нас Владимир Владимирович как языком слизал". Анна Васильевна получает пенсию в 25 тысяч рублей, но вот с 1 января урезали очередные льготы – по коммунальным услугам. Больше всего, впрочем, она не привечает Михаила Горбачева: "Чтоб его, как помрет, в смоле черти кипятили. Он все дело развалил!" Зато к Сталину относится на удивление толерантно: "Когда 90 лет мне было, приезжал Пуро (Анатолий Пуро – мэр Воркуты в 2011–2012 годах. – РС). Он мне говорит: "Вы, мол, наверное, на Сталина имеете злость?" А я говорю: "Чем Сталин больше царей? И повела его: а что Грозный с опричниной? А Годунов? И Николая II я ненавижу: и за расстрел Ленских приисков (1912 года. – РС), и за 9 января (1905 года. – РС), и за то, что он бросил во время войны на распутье государство!"

На свою жизнь Анна Васильевна смотрит с… благодарностью: "Я столько всего повидала! Я видела настоящую янтарную комнату в Ленинграде! Я видела шесть Кремлей, Третьяковскую галерею, панораму Бородинской битвы! Мне так повезло! Жаль только, что так сложилось, что нет образования, не могу студентам преподавать. У меня ведь есть, наверное, какие-то способности…" Способности, безусловно, есть, и неординарные. Такие же, как сама Анна Васильевна, такие же, как век, что ей суждено было прожить.