Николя Верт: насилие как бегство к хаосу

Опубликовано на сайте Русский Журнал 17 июня 2013 года

© Содержание - Русский Журнал, 1997-2012

От редакции: Николя Верт - старший научный сотрудник Национального Центра Научных Исследований, профессор, автор учебника «История Советского государства» и ряда научных работ по истории СССР. Для «Русского журнала» с Николя Вертом побеседовала Александра Аникина.

Русский журнал: Россия перестала быть закрытой страной, иностранных ученых допустили в ранее недоступные архивы, и все-таки интерес к советологии значительно упал во Франции и в Америке. Почему? Когда мы были врагами – мы были интереснее миру?

Николя Верт: Да, это так. Тут есть две причины. Во-первых, когда не стало СССР, исчез главный враг, и государственное финансирование намного снизилось. Но это больше ощутимо в США. В Европе советская история была в какой-то мере более простой, в том смысле, что политическая система виделась упрощенно. Сейчас я думаю, просто многим политологам и социологам стало очень-очень сложно следить за ходом событий в России. Потому что происходят процессы крайне сложные, противоречивые, все время возникают новые политические фигуры, партии. Я думаю, что из-за этого многие просто ленятся. Но также есть и тот фактор, что влияние компартии, которая всегда давала массы людей, интересующихся Советским Союзом, снизилось с 25% до 1%. Все это вместе взятое объясняет упадок интереса.

Микросхемы истории

РЖ: Ваш взгляд на процесс формирования советской системы оригинален как для российской, так и для западной историографии. Но когда Вы начали работать, то придерживались, наверное, общепринятых представлений о советской системе, о концепции тоталитаризма. И как это изменение происходило?

Н.В.: Конечно, у меня было представление о спорах между тоталитарной и ревизионистской школами. Но крайние оценки тоталитаризма были характерны для американской историографии, Францию эти баталии почти не затронули, так что я не был сторонником ни одной из этих школ. Я начал всерьез заниматься советской историей когда работал в конце 70-х годов в Колумбийском университете над Смоленским архивом. Знакомясь с реальными документами и фактами, я понял, что жесткая тоталитарная модель, как ее представляли на Западе, не функционировала в реальности. Меня поразило то, что жесткого контроля государства над послушным обществом не было. Например, как можно представить, чтобы партия численностью 2 или 3 тысячи членов контролировала огромное пространство Смоленской губернии? Меня очень поразил факт, что такая жесткая командная система не доходила часто до уровня сельсоветов.
Тогда я понял, что надо интересоваться пересечением политической и социальной истории. В Америке тогда были сторонники либо чисто политической интерпретации тоталитаризма (тоталитарная школа), либо только социальной (ревизионистская школа). На самом деле, надо было постараться понять пересечение социальной и политической истории. Это был мой первый методологический подход. Тогда я очень заинтересовался крестьянами 20-30-х годов, написал книгу про повседневную жизнь крестьянства в духе социальной антропологии.
Вообще, понятие тоталитаризма в научной традиции Франции сейчас ставится под вопрос: насколько эта категория приемлема для историков. Это важный политологический концепт, но когда начитаешь смотреть, как функционирует общество, как реализуются отношения между государством и обществом, то кажется, что ярлык тоталитаризма только мешает.

РЖ: Что Вы имеете в виду?

Н.В.: Тоталитаризм – это довольно жесткая концепция. Если сказать, что есть сильное государство, культ вождя, террор, есть идеология – ну, это все хорошо для политолога, это ключевые моменты. Но историку надо идти дальше, постараться понять микросвязи внутри этого общества, конкретные процессы, увидеть как именно функционировала политическая машина. И тогда становится видно, что хотя и был контроль со стороны государства, тем не менее, было… я бы не сказал, сопротивление – это слишком сильное слово, но было много ниш, куда идеология не доходила: семейная жизнь и другие сферы. Процессы в административной системе развивались неконтролируемо, отражая скрытые социальные конфликты, борьбу кланов и других клик «на местах», над которыми Центр не имел никакого влияния.
При этом общество становилось все более и более сложным. Потому что уровень воспитания, культурный уровень все время возрастал, люди слушали телевидение, радио, не только советское. И, поскольку возрастал культурный уровень населения, постольку же контроль становился все сложнее и сложнее.

РЖ: То есть, для Вашего методологического подхода важнее было проследить, как политические процессы реализуются в частной жизни людей?

Н.В.: Да, это важный вопрос: в какой мере советская система, советская идеология проникала в сферу крестьянской жизни. Это то, что меня особенно удивляет. Идеология не проникала во все. Конечно, люди должны были ходить на демонстрации 1 мая и 7 ноября, ну, были коммунисты, да, но что это такое – быть коммунистом в то время? Были коммунисты, которые крестили своих детей. В общем, нельзя сказать, что это было совершенно пассивное общество, полностью подчиненное идеологическому контролю. Я вижу это, например, в дневнике сельской учительницы Марии Германовой, который я сейчас перевожу и комментирую. Она только что закончила пединститут – первое поколение советской интеллигенции. 22 июня 1941 года она начинает вести дневник. В нем ярко прослеживается этот конфликт, это наслоение примет новой идеологии, образования на сугубо крестьянскую культуру с гаданиями, религиозными праздниками. И из этого смешения вырастает советская культура, система управления, формы контроля над обществом.

Традиции насилия

РЖ: Что Вы имеете в виду, когда ставите в своих книгах вопрос о «вписанности насилия в долгосрочную перспективу российской истории»?

Н.В.: Может быть, это не совсем точное выражение. Я бы сказал, если всматриваться в российскую историю, то уровень политического и социального насилия был очень высок по сравнению с другими европейскими странами даже в 19 веке. Отмена крепостного права произошла только в 1861 году, то есть в России еще в середине 19 века можно было продавать мужа без жены и все прочее. В это время во Франции уже давно у каждого человека были гражданские права. С другой стороны – эти страшные крестьянские бунты, которые были даже в начале ХХ века. Это не значит, что у нас не было такого насилия, как во время Парижской коммуны, когда десятки тысяч людей были расстреляны и уничтожены, но это не повседневная практика.
То же можно сказать и про уровень насилия над рабочими, который был в начале 20 века несравним с уровнем насилия в европейских странах. Это значит, что ожесточение, социальная напряженность и разные формы насилия не начались с большевистской революции, это наследие жестоких отношений государства и общества. У нас историки часто пишут, что большевистское насилие началось с 17-го года. Нет, культура насилия была присуща России с давних времен.

РЖ: Эта традиция насилия – особенность «менталитета русского народа», или это нерешенные государственные проблемы, которые тянутся с давних пор?

Н.В.: Я бы не сказал, что это в менталитете российского народа. Это понятие для меня слишком туманное. Что такое менталитет русского или французского народа? Нет, традиция насилия складывается очень сложно, в определенном историческом контексте, в процессе формирования отношений общества и государства.

Трудности, которые испытывал режим при усмирении непокорного общества, постоянно подпитывали государственное насилие. Единственной реакцией на возникающие препятствия были последовательные репрессивные кампании, которые чаще всего не приводили к желаемому «порядку», провоцировали неконтролируемые общественные движения, непредвиденные цепные реакции, ведя к неожиданным последствиям, которые раскручивали маховик насилия. 

(Н.Верт. Террор и беспорядок)

РЖ: В своих исследованиях Вы выявили внутреннюю логику становления сталинского режима: высокий уровень социального беспорядка – репрессивные меры, которые приводят к ответной агрессии. То, что сложился именно такой механизм, связано с сохранившейся традицией насилия в обществе? Ведь репрессивные меры – не единственно возможный ответ на социальный беспорядок.

Н.В.: В какой-то мере да, конечно. В свое время был большой спор между историками о том, куда двигалась Россия в начале 20-го века. Часть историков считала, что Россия шла по пути прогресса и демократического развития. Особенно во время Перестройки много говорилось о значении столыпинских реформ, о том, шла ли Россия по пути конвергенции с Западной Европой или нет.
Я не уверен в этом. Я изучал дореволюционный период: тогда был довольно сильный социально-экономический подъем, но при этом политическая система очень отставала от тех прогрессов, которые были в обществе и экономике. С этой точки зрения, конечно, гражданская война и становление сталинизма было большим шагом назад, потому что система стала крайне жесткой. И не только начиная со Сталина, но еще с антидемократической и сугубо репрессивной политики, которую с самого начала проводил Ленин, выстраивая систему ВЧК. И все общество было ожесточенным, контрреволюционное белое движение тоже было крайне жестоко.
Получилось такое страшное слияние: две революции февраля и октября наложились на брутализацию, которую принесла Первая мировая война. Война, революция, гражданская война – это такой клубок страшного насилия, который дал кумулятивный эффект. Меня очень интересовало смешение между крестьянским бунтом и разложением русской армии летом 17-го года, потому что именно эти процессы привели к брутализации общества, и политической, и социальной.

РЖ: И эта традиция насилия сохраняется до сегодняшнего времени, или мы ее уже изжили?

Н.В.: Конечно, изжили. Но меня всегда поражает один пример – сколько у вас еще людей сидят в тюрьмах. Это уже не политические репрессии, но бытовые, некая социальная ожесточенность. Поймали молодого воришку, который впервые попался, ему, скорее всего, дадут два-три года. У нас такого нет уже давно, не только во Франции, но и вообще в Западной Европе. Если не ошибаюсь, а я за этой статистикой слежу, в России более миллиона людей, которые находятся в учреждениях пенитенциарной системы. Для нас считается уже очень много, если в тюрьме сидят 50 тысяч человек. У нас, конечно, население меньше, чем в России, но все же.
Надо понять, почему так суровы законы, откуда берется взаимное недоверие общества и государства. Это сложно понять, но, по-моему, это все-таки объясняется некой… что-то остается от жестокости истории.

«Постоянная спешка, постановка нереальных задач, необходимость реорганизовывать все существующие административные структуры, пассивное сопротивление местного аппарата реформам, … мобилизация под лозунгом борьбы с бюрократией неквалифицированного персонала – все это усиливало напряженность и порождало неописуемый хаос».

(Н.Верт. Террор и беспорядок)

РЖ: В России сейчас часто можно услышать мнение о том, что наступил новый 37-ой год. Вы изучали микропроцессы рождения тоталитарного общества. Можно ли выделить какие-то черты, которые были тогда, чтобы можно было сказать, сегодня такие же черты налицо, или наоборот – отсутствуют.

Н.В.: Говорить о возвращении тоталитаризма – это чересчур. Я думаю, с этой точки зрения важно понять, насколько уровень культуры российского общества был низок в революционные годы, даже в 30-е годы. И насколько это общество изменилось за последние сто лет. Такого возвращения к прошлому просто не может быть, потому что и внешний мир сильно изменился, и общий уровень культуры российского общества вырос. Ведь кто совершал эти страшные зверства в 37-38-м году? Если смотреть уровень культуры чекистов или тех же партийных работников – он был очень низок. Конечно, кроме этого была идеология врага, которого следовало уничтожить. Но все равно, ситуацию 30-х годов нельзя сравнить с тем, что сейчас. Поэтому для меня разговоры о том, что может быть снова 37-ой год – это совсем не реально. Ну, вы можете себе представить, что здесь сейчас в секрете будут 750 тысяч людей расстреливать?

РЖ: Пожалуй, я не могу с уверенностью ответить «нет». В 90-е годы, еще совсем недавно, мы пережили культурный кризис – резкое разложение советской культуры. Люди за это время очень ожесточились. Можно ли из Вашей концепции сделать вывод, что чем культурнее общество, тем прогрессивнее будет в нем власть?

Н.В.: Такое соотношение есть, действительно, но все-таки… Надо смотреть, как общество к этому идет. Для многих историков и философов главной исторической загадкой двадцатого столетия стала все-таки нацистская Германия. Действительно, как будто культурное общество, развитое, но допустило такую чудовищную власть. Историки много работали над этим вопросом и пришли к выводу, что в большой мере на это общество повлияло поражение в Первой мировой войне, и его специфическая интерпретация: что они не проиграли в боях, а были внутренние враги – социалисты, евреи – которые добили страну.
Но, в принципе, можно надеяться, что такая аксиома действует, что чем более культурное общество, тем меньше шансов прийти к крайним политическим режимам.

Американская поправка к французской истории

РЖ: Чтобы избежать повторения этих страшных режимов, наверное, важно помнить, что народ был не только жертвой тоталитарного режима, но и его активным участником. Вы пишете об этом в Вашей книге «Террор и беспорядок». Но в российском обществе сохраняется уверенность, что народ стал жертвой репрессивной власти. Во Франции была подобная ситуация по отношению к режиму Виши: в этом смысле французское общество тоже было соучастником преступлений нацистской власти во Франции. Насколько в Вашей стране произошло общественное переосмысление этой проблемы?

Н.В.: Это долгий процесс. Я думаю, что это все начинается со школьных учебников. У нас об этом очень четко говорят еще в школе. Но инициатором этого процесса были не французы, впервые этот вопрос подняли американские историки. Это был взгляд извне, людей, не обремененных нашими внутренними противоречиями. 40 лет после войны об этом не говорили, но, начиная где-то с 70-80-х годов, стали эти вопросы поднимать. Можно сравнить, какая огромная разница между школьными учебниками 60-х годов и современными. Раньше писали только, что вся вина лежит на немцах. А теперь откровенно говорят, что французы сотрудничали с Гестапо и сами выдавали евреев.
Я думаю, лучший пример такого переосмысления и даже покаяния – это то, что произошло в Германии. Потому что в Германии постоянно, всюду, не проходит одного дня, чтобы не напоминали о геноциде, о евреях, об этом действительно страшном преступлении. Это историческая память уже третьего поколения: мемориалы, памятники, которые были возведены в том же Берлине возле Рейхстага – огромные памятники жертвам Холокоста.

РЖ: А это не превращается в комплекс вины?

Н.В.: Нет, именно что нет. Это интересно. Я часто бываю в Германии, у меня там научные связи, я преподавал недавно месяц в Берлине. Меня поражает тот факт, что немцы как-то отошли от этого. Это не их поколение, это теперь уже поколение их дедов. Я бы сказал, что это пример того, как общество и все немцы знают и помнят о преступлениях предков, но они говорят об этом свободно.

РЖ: Над чем Вы сейчас работаете?

Н.В.: Я уже давно работаю над темой голода начала тридцатых годов. Но возникло много проблем. Я долго работал в архивах Украины, там все было в порядке с источниками. А в России по многим причинам стало очень сложно заниматься исследованием этой темы. Все-таки тема голода еще не совсем свободная, и сейчас сложилась очень специфическая конъюнктура. Есть правительственное задание, проект – противостоять украинской стороне. Этим занимаются некоторые ученые, но другим трудно получить доступ к источникам. В общем, проект сравнительного анализа голода на Украине и в Поволжье у меня пока приостановился.

Книга «Трагически ужасная история ХХ века. Второе пришествие Христа» - пронзительная летопись жестокой эпохи

Опубликовано на сайте журнала "Культура ВРН" 16 июня 2013 года

Издательство «Новое литературное обозрение» (НЛО) выпустило очередной том из серии «Россия в мемуарах». Книга носит название «Трагически ужасная история ХХ века. Второе пришествие Христа», ее автор – Александр Евгеньевич Перепеченых (1923—2013) – участник движения так называемых «истинно-православных христиан» (федоровцев), которые не признавали Советской власти, оттого судьба их была трагична.
Эти религиозные диссиденты, мужеству и стойкости которых могли бы позавидовать многие из принципиальных противников советской идеологии, презрели тюрьмы, лагеря, голод, унижения и возможную смерть в ГУЛАГе, настаивая на своей вере и на своем видении мира.

«Трагически ужасная история ХХ века. Второе пришествие Христа» - необычная книга, редкий пример воспоминаний, написанных крестьянином. Александр Перепеченых рассказывает о жестокости государственного аппарата, нищете и унижениях крестьянства, а также об упрямом мужестве религиозных диссидентов, сохранявших верность своим идеалам, несмотря на лишения и страдания. Это воспоминания о ГУЛАГе, написанные в традициях «Жития протопопа Аввакума».

Перепеченых – крестьянин, оттого его мемуары, помимо очевидной этической и экзистенциальной ценности для нас, важны как (довольно редкое, надо сказать) прямое свидетельство жизни и судьбы представителя этого социального класса. Ну и, конечно, воспоминания Перепеченых весьма полезно читать сегодня, когда многие православные иерархи рассказывают истории о том, как прекрасно жилось христианам при Советской власти, особенно при Сталине, а, в свою очередь, наследники советских спецслужб с большим удовольствием осеняя себя крестом, проводят время в компании священников.
О первой встрече с Александром Евгеньевичем Перепеченых рассказывает автор вступительной статьи к изданию Шура Буртин:

В 1995 году я работал в газете «Московские новости». Как-то весной редактор отдела религии вызвал меня в коридор, и я увидел, что там сидят два белобородых старика, с посохами и в кепках. Вид у них был совершенно «дореволюционный», они выглядели как кусок какого-то совсем иного мира. Старики сидели очень спокойно — словно не они пришли к журналистам, а наоборот. На мой вопрос объяснили, что они «истинно-православные христиане» и могут поведать о Втором пришествии Христа...

Это были Егор Пахомович Лепехин и Александр Евгеньевич Перепеченых. Они рассказали, что приехали в Москву из Воронежской области поработать в архиве (они искали следственные дела своих единоверцев, погибших на Соловках). Идя из архива по улице, они увидели вывеску «Газета “Московские новости”». Никакого представления об «Московских новостях» у них не было, но что-то их побудило зайти, чтобы рассказать свою историю.

Наша газета располагалась на Пушкинской площади, и я повел гостей в «Макдоналдс». Помню, что из напитков оба старика заказали молоко — и, как ни странно, им его дали. Мы сели за столик на улице, гости помолились, перекрестили гамбургеры, картошку фри и молоко — и начали рассказывать...


Сталин мертв уже 8 лет, на дворе – так называемая «оттепель». Главка называется «О ”борьбе с тунеядством”».

Здесь речь пойдет о том, как гуманисты, деловые и справедливые коммунисты в свободной стране, где свобода мысли, совести, свобода религии расправлялись с теми христианами, которые не покладая рук, в поте лица не работали, а пахали и не жили, а существовали.

Проходит год, возможно чуть больше и в газетах публикуется указ от 4 мая 1961 г. «О борьбе с тунеядством». Как говорил брат Арсений Емельянович, что меня возьмут первого, так и получилось. В указе написано, что кто не работал, жил за счет чужого труда, кто не занимался общественно полезным трудом, не за трудовые доходы нажил дачи, машины и т.д. Я, прочитав, подумал я же работаю, у меня нет ни каких машин, дач, а что есть — нажито собственным честным трудом. Это меня не касается, но проходит десять дней, приезжает милиция и берет под стражу как паразита, «тунеядца с кондибобером, не вертухайся ато видгепаем». Берут как уголовного преступника, оружие на голову и в машину. Привозят в милицию, милиция как головореза меня проверяет нет ли чего подозрительного, сажают в КПЗ. Сидящие в КПЗ говорят: «За что тебя, ты же не пьешь?» А я говорю: «Рецидивист, в колхоз не иду работать на коммунистов». Переночевал, утром ведут в нар суд. В зале народного суда не было ни одной души, а только были конвой, который привел меня и состав суда: судья, прокурор и секретарь. Спросили меня:

«Работать будешь?» Я им отвечаю: «Я с работы взят». Суд даже не пошел на совещание, выносит приговор: 3 года выселки в отдаленные места Сибири.

Передают родным — отцу, жене, детям, что дали срок 3 года выселок. Жена с детьми пришли на свидание, принесли передачку. Но какую передачу или свиданку такому преступнику, паразиту, тунеядцу! Гонят их из милиции, жена и дети в слезы. Так они серьезнее к жене и детям. Жена сопротивляется, они говорят, что сейчас собаку приведем. О чем можно говорить дальше. Так жене и детям не дали проститься с отцом и не допустили. Через сутки, приходят снова жена, дети, отец, братья и сестры по Христу в районный КПЗ и стали говорить: «Вы за кого его считаете, что не даете детям проститься с отцом и отцу с сыном». Бесполезно, они так же гонят. Тогда они вышли на улицу, напротив был небольшой сквер, через дорогу стоит большой собор на большой площади, где располагался районный рынок. На рынке народу было очень много, мой отец и говорит: «Давай мы с горя запоем «Христос пришел уже на землю не в том венце, что был в крови. А он пришел владыка смерти, что б осудить мир на земле». Пропели, затем запели «Странника». Здесь около рынка огромное движение народа, причем перекресток основной дороги города. Ехали машины по трассе в Бутурлиновку, и пение за городом было слышно. Шофера доезжают до центра города, останавливаются, смотрят и удивляются как это может быть поют пять человек, а за городом слышно. И невольно в удивлении и останавливаются, и с рынка народ идет, тоже останавливается. И получилось на перекрестке города такая пробка народа и машин, что остановилось движение. Районная милиция и власть вынуждены были разгонять народ. Объявляют:

— Расходитесь, а то трансбоем будем разгонять.

Появился страх, районная власть звонит в Воронеж, затем подходят к певчим христианам и спрашивают:

— А в чем дело?

Мой отец отвечает:

— Вот у меня вчера арестовали сына и приписывают ему паразитство, тунеядство, якобы он жил за счет чужого труда, а он не покладая рук работал по пятнадцать часов в сутки по договорам, а его судят, а я отец, мать, дети и другие братья по Христу пришли повидаться и проститься, возможно, больше не увидимся. А тут в милиции даже не дают и повидаться малым детям с отцом, выпустили собак на нас, что нам теперь остается делать? И мы с горя встали и запели, в чем тут наше преступление?

— А почему же народ собрался?

— А мы его, этот народ, не звали, народ сам собрался.

Люди, хотя и запуганы, но одна нашлась и выступила за нас. Она начала кричать, что у нее тоже отца и мать сослали, она так их и не увидела. Эту женщину схватили и что с ней мы не знаем. Начальство тогда стало покрикивать на народ. Народ не обращал внимания. Дело было к вечеру и постепенно народ стал расходиться и давать путь машинам.

И меня такого страшного преступника, паразита, тунеядца в ночь отправили в Воронеж в тюрьму.

Невольно возникает вопрос: кто же тут в сущности тунеядец и паразит? Не тот ли паразит, который залез в партию для того чтобы не работать быть начальником, грабить, пить, гулять и ногой указывать и ни за что не отвечать, а партия все ему спишет. А ты, рабочий или колхозник, паши и не оговаривайся, самогон гони, пей, упивайся и наслаждайся. А истинно православного христианина нужно было добить, добить остаток и убить в них веру, всю нравственность и сделать холопом, но если начнешь отстаивать справедливость и независимость веры православной, посадить его.

Мы, христиане должны были согласиться с ними, что мы паразиты, тунеядцы и живем за счет чужого труда. Разумеется, мы братья и сестры по Христу не согласились, что мы паразиты, тунеядцы. Факт этого, что руки у нас в кровавых мозолях. Мы работали и нас с работы брали и сажали. И так осудив истинно православных христиан и приписав им тунеядцев, их арестованных повезли на выселку. Привозят в Воронеж, и спрашивает начальство, что у вас там творилось в Бутурлиновке. Говорят, остановился город. Отвечаю, что я ничего не знаю, так как сидел в КПЗ, а я и на самом деле ничего не знал. Затем повезли в Саратовскую и Свердловскую тюрьмы. Там тоже спрашивают начальники, что было в Бутурлиновке? Из Свердловской тюрьмы повезли в Томскую и там это же спрашивают и говорят, что повезут нас в районы Тегульдет, Колпашево, Александровский район и другие. Мы поинтересовались, почему нас повезут в такие отдаленные районы мы же не тунеядцы, ведь в газете написано кто чужим трудом нажил дачи, машины, занимался попрошайничеством и т.д. — тех ссылать, а мы с работы взяты. А он отвечает нам: «Это в газете написано вам, а вот что нам написано», — указывая под сукно — «вас за веру православную судят». Мы тогда поняли и думаем вот насколько хитрые коммунисты, за веру судить нельзя такого закона нет, так они нам паразитизм и тунеядство пришили.

Везут нас на север, на место ссылки Тегульдет. Там нас встретили как каких-то зверей, потому что узнали по бумагам, что мы с Бутурлиновки. Они за нами следили, за каждым шагом. Решили устроить нас на работу. Мы ответили, что мы работать не будем, мы не паразиты и не тунеядцы, но они дали нам срок на устроение на работу 10 дней. Не устроившихся под суд. Мы не устраивались, они нас судят народным судом и дают нам срок по 4 месяца трудовых исправительных лагерей строгого режима. В лагере обязательно гонят на работу. А мы отвечаем, что отрабатывать не будем, но в лагере разговор короткий: сажают в нетопленный, сырой изолятор на 15 суток на железные, ледяные нары. Сидеть на ледяных, железных нарах не усидишь и лежать не ляжешь раздетый, а ходить негде, только пляши на бетонном полу на одном месте. И меня как раз посадили одного в одиночную камеру. Через три дня ко мне в изолятор приходят трое начальников: надзиратель, начальник режима и начальник лагеря по фамилии, век не забуду, Лихор и говорят мне: «Теперь работать будешь?» Отвечаю: «Я истинно-православный христианин, но не паразит и не тунеядец, я отрабатывать не буду». Начальник лагеря как заорет: «Богомол!» И всячески матом, страшно описывать дальше эту картину, читатель и не поверит, расстегает брюки и говорит: «Вот, молись, на моего бога», а дальше матом и матом. Я не вольно подумал, что это, наверно, Ленин их так научил. Я прошел столько лагерей: башкирские лагеря, Колыму, но таких чертей не видел с такими номерами и главное — это начальник лагеря — это же воспитатель советских кадров трудовых исправительных лагерей. Это же свет темному заблудшему преступному миру. И он хочет просветить истинно православных христиан таким светом. Сколько их было таких воспитателей гонителей, мучителей? Скольких они замучили и загнали на тот свет истинно православных христиан. Повторяю тех, которые свидетельствовали, что Христос Воскрес и второе пришествие совершилось. Обидно за то, что гонителем был свой народ, те, которые вчера были крещены в одной купели.

И, получается, отбываем срок не в лагере, а в изоляторе. Отсидишь 15 суток в изоляторе, тебя ведут к начальнику. Начальник спрашивает: пойдешь на работу? Верующий отвечает: Я не тунеядец, а православный христианин, отрабатывать не буду. Снова 15 суток в изоляторе, так все четыре месяца содержат в нетопленом, сыром изоляторе на штрафной пайке. Отбыл срок в лагере 4 месяца везут обратно в район. Там опять спрашивают: «Работать будешь?» И снова все повторяется.

Этот метод казни — 4 месяца сырых изоляторов не дает сдвигу в воспитании православных христиан. Они тогда другой метод применяют. Привезут из лагеря в район и в районе верующие так же отказываются от работы. Их уже сажают не в трудовые воспитательные лагеря, а в крытую тюрьму вместе с убийцами. Когда дали тот же срок 4 месяца Степану Сергеевичу Халчевскому и Степану Васильевичу Андрющенко и посадили в крытую тюрьму с убийцами, один цыган говорит: «Я мать убил, а вы зачем сюда попали со мной в крытую?» Вот такую кару вместе с убийцами несли христиане.

Это тоже не дало никакого сдвига. Тогда они уже не на 15 суток штрафного изолятора, а сажали на штрафной паек на все 4 месяца. Поверьте тяжело писать и тяжело вспоминать эти казни. Мне и многим другим пришлось сидеть все четыре месяца на штрафном пайке. И поверьте, даже и штрафной паек урезали. Мы вынуждены делать забастовку в изоляторе и сказали, что если так, то мы и эту пайку брать не будем. Они правда отдали нам довесок, но все равно урезали штрафную пайку и доводили нас до такого состояния, что поверьте, говорю перед Богом, однажды в изоляторе потерял сознание и упал на бетонный пол, разбил лицо, не помню как попал в больницу, там привели в чувство. Смотрю, стоит надо мной одна вольная мед сестра, молодая татарочка, не забуду имя, Рима Константиновна, стоит и плачет. Стоят и другие и говорят: «Вы о нас не подумайте ни чего плохого, мы видим суп — одна вода, но ничего не можем сделать». На другой день приезжают врачи из города Томска. Вынужден попросится на прием, правда меня приняли на прием. Я им говорю: «Вот так и так, нас содержат в изоляторе, где не топят, стены изолятора сырые холодные, пайку не дают». Они отвечают мне, что этот вопрос поднимут. Как только я немного поправился в больнице, меня обратно в изолятор. Смотрю в изоляторе затопили, но потекло с потолка, со стен капают холодные капли на нас. Нам деваться не куда. Кто говорит, что соль добавляется на потолочные плиты. Мы уже не рады что затопили, уехали врачи и печку перестали топить. А тот, кто топил печку, по лагерному его зовут «шнырь», так вот он шуровкой в печи погремит, погремит, подразнит, подразнит и шумит: «Ну, как, жарко!» А он совсем дров не ложил. Вот так атеисты, наглые активисты воспитывали, жарили парили и выковывали нового человека ХХ века. И главное им было нужно сломить, а если не получится, тогда уничтожить христиан.

Недовольны были атеисты своим успехом в борьбе с христианами, несмотря на муку и казни не сдавались христиане супостатам. Атеисты тогда начали другой метод казни. Они решили найти причину, чтобы придраться к христианину, сфабриковать ему статью хулигана и осудить на год или два за хулиганство. Тогда пускай он откажется от работы.

На выселках был один такой христианин по фамилии Сарачан — донской казак. Он отстаивал свою веру открыто и не скрывая, говорил, что готов умереть за веру, царя и отечество христианское. Атеисты решили «дать» ему царя, веру и отечество. Они стали выводить его из себя, чтобы казак какой либо грубостью к атеистам отозвался, дабы сфабриковать ему хулиганство. Довели казака Сарачана до истерики, пришили хулиганство, осудили на 2 года исправительных трудовых лагерей и отправили в лагерь. Он в лагере, несмотря на такой срок, все равно отстаивал свою веру, свое убеждение и по убеждению не шел на работу, а открыто говорил, что на коммунистов работать не будет. Тяжело писать и можно ли повторить как они над ним издевались. Они посадили его в бур, то есть барак усиленного режима на штрафной паек на все два года. И довели его до такого состояния, что он был как живой труп, водили его и умирать не давали, и жизни нет. Так морили его все два года. После двух лет выводят этот скелет из бура под руки, не могу забыть, на моих глазах один из надзирателей говорит: «Сарачан, давай я тебя поведу в столовую, чтобы тебе дали пищу и чтобы ты не переел, а то ты погибнешь». На другой день отпустили Сарачана из лагеря обратно в район на выселку и спрашивает начальство в районе, будет ли работать он? А он обратно: «Холопом я у коммунистов работать не буду, согласно убеждения веры, царя и христианского отечества». Вот такие муки создавали не турки, не фашисты, а свои русские гуманные коммунисты, атеисты.

В Томской области Тегульдетского района вот что еще они придумали. Сначала сфотографировали нас, а потом с этих карточек сделали карикатуры. А как? Отрезали наши головы на фотографиях и к головам нашей личности подрисовали свою карикатуру. Еще изобразили большую тарелку, и на ней стоят наши личности в карикатурном образе, а под тарелкой, согнутая в три дуги бабка. Она держит всех нас, Федоровцев, на спине, надпись «Одна семерых кормит». Этот большой стенд нарисованной пропаганды поставили в центре района в самом многолюдном месте. Люди идут, смотрят карикатуру и читают злую клеветническую пропаганду, якобы вот эта бабка семь тунеядцев кормит — это Халчевского, Андрющенко Стефана Васильевича, Перепеченых Александра Евгеньевича и других.

Но что дальше придумывают бесы атеисты? Ночью разбивают под стеклом этот громадный стенд и бегут к федоровцам. Мы жили у одного работника сельпа Пономарева Ивана Сергеевича, так как у него был большой дом, и он нас пустил на квартиру. Активисты прибегают к нам на квартиру и говорят: «Вы сейчас где были?» Мы отвечаем: «Нигде не были». Хозяин с женой подтверждают, что все были дома. Они начинают шуметь, что не может быть. Они орали, орали, но ничего не получается, потому что нас никто не видел и нигде мы не были ночью. Мы нигде не ходили. Обратно шумят, что нет, вы были. Мы не поймем в чем дело, почему они к нам так придираются. Оказывается как мы после узнали, они сами же разбили этот стенд и эту наглую, злую карикатуру, поэтому и прибежали к нам, чтобы на нас возложить эту вину, осудить нас как хулиганов и дать нам срок два или три года. Мы же работать не будем, они нас тогда посадят в бур не на 4 месяца как сажали раньше, а на хулиганский срок два или три года, как казака Сарочана. Испечь из нас блин тонкий, звонкий и прозрачный и сделать из нас скелеты как сделали скелет из Сарочана.

Таковы коммунистические методы воспитания нового человека в СССР. Их, таких методов было тысячи, что претворялись в тюрьмах, лагерях и ссылках и на воле Советского союза. А методы такие: не можешь — научим, не хочешь — заставим, не покоряешься — заморим, не соглашаешься — задавим. Путем мора, голода, холода, казни, избиения, путем бура и изолятора.. Холода, голода, истязания, издевательства, побои, пытки, казни в сырых нетопленых изоляторах, на железных нарах. И не день, не два, не месяц, а годами. Пока не сложит христианин своей головушки. Где же была современная советская церковь, что она не знала и не слыхала, как лилась невинная кровь?

Никакой разницы нет, как боролся во плоти Голиаф с Давидом, как боролся во плоти Фараон с Моисеем и боролся Иисус Навин во плоти. И как боролся во плоти Ленин и его последователь Сталин с патриархом Тихоном во плоти и со Христом в образе Федора, тоже во плоти, который показал дела и чудеса, открывал небо, мертвых, воскрешал и т.д. Иисус Навин останавливал солнце. Моисей воды ставил стеною и шел по морю, яко по суше. Вера в дела, но не в красивые слова. Почему и написано в Евангелие «Узнавайте меня по делам». И у нас истинно-православных христиан, которые исповедуют второе пришествие Христа в образе Федора, вера только по делам, но не как современные книжники, фарисеи, саддукеи и все те современные первосвященники, которые не признают второе пришествие Христа во плоти и не признают Его дела.

«Дело лингвистов» — заговор, которого не было

Катерина Лексунова
Опубликовано на сайте Интернет-журнала "Республика Карелия" 31 мая 2013 года

В Год карельского языка ему посвящены многие публикации. В советское время его не раз отменяли и снова вводили в официальное употребление, то придавали ему статус государственного, то свергали до уровня бытового и чуть ли не запрещенного. Но была в истории карельского языка и  народа и более трагическая страница – «дело о карельском языке», начатое органами НКВД Карельской АССР в 1938 году.

Предпосылки к нему появились еще в марте 1922 года, когда после подавления антисоветских волнений в Беломорской Карелии по инициативе «красного финна» Эдварда Гюллинга в Советской Карелии начался процесс финноязычного просвещения. Финский язык был наряду с русским признан государственным, обучение на нем велось в школах. В печати и культурных мероприятиях финский использовался даже чаще, чем русский. О карельском языке тогда особенно никто и не вспоминал.

Прошло полгода, и в августе 1922 года  после выступления Адольфа Тайме (того самого, который 18 годами позже – в 1940-м вместе с Тойво Антикайненом  был выдан из финской тюрьмы в СССР) финский язык в Карелии попал в опалу. Тайме обвинил Гюллинга и его соратника Ровио в том, что они проводят в республике целенаправленную политику по созданию благоприятных условий для будущего отторжения Карелии от России и присоединения ее к «великой красной Финляндии». Впоследствии Гюллинг и Ровио были арестованы и расстреляны, но это уже немного другая история.

Бубрих Дмитрий Владимирович
http://ru.wikipedia.org

А в 1930 году о карельском языке снова вспомнили. В Тверской губернии в тот год даже вновь вернулись к обучению в школах на карельском языке. Впервые был поднят вопрос и о создании единого карельского литературного языка. Инициаторами выступили лингвисты – ученые из Ленинградского института языка и мышления имени Марра, а именно — профессор Дмитрий Бубрих, возглавлявший в нем финно-угорскую секцию. Правда, окончательное решение по этому вопросу было принято только спустя семь лет – 17 июня 1937 года на XI Всекарельском съезде Советов, где была утверждена первая Конституция Карельской АССР, и карельский язык наравне с финским и русским был признан государственным.

Воодушевленные карельские ученые взялись за работу очень активно. Тем более что под создание литературного карельского языка были выделены достаточно серьезные суммы и вопросы финансирования не тормозили процесс. Уже в августе того же года Бубрих озвучил грамматические  нормы языка, а руководитель лингвистической секции Карельского научно-исследовательского института культуры (КНИИК) Матвей Михайлович Хямяляйнен сделал развернутый доклад о развитии терминологии и унификации словаря. К январю 1938 года уже были разработаны правила правописания литературного карельского языка. В феврале их утвердил Наркомпрос РСФСР. Спецкомиссию по развитию терминологии возглавил 2-й секретарь Карельского обкома ВКП(б) тверской карел Дмитрий Петрович Смирнов. В начале весны 1938 года уже были опубликованы списки терминов для учителей и переводчиков. С началом осени 1938-го началась разработка карельской литературной письменности. Настроение в карельском обществе было воодушевленное… Но политическая ситуация изменилась. 7 сентября того же года Хямяляйнен был арестован сотрудниками управления НКВД по Ленинграду и Ленобласти. 7 ноября под арест был заключен Смирнов. В этом же году был арестован профессор Бубрих. Им предъявили обвинение в совершении преступлений, предусмотренных статьями 58-7, 58-10, 58-11 УК РСФСР (УК в редакции 1926 года предусматривал наказание по этим статьям за экономическую контрреволюцию, контрреволюционные и антисоветские преступления, в том числе пропаганду и агитацию). Обвинили в связях с Карельским академическим обществом в Финляндии, намеренном «введении в карельский язык финских суффиксов и приставок», «упрощении карельского языка до уровня первобытного» и многом другом. «Дело о карельском языке» началось.

От Свирьлага до ГУЛАГА

"Ингрия": И. Ронкина, Е. Литвинова (обратили внимание), А. Алексеев
Опубликовано на сайте Cogita!ru 29 мая 2013 года

В 1931 году, неподалеку от Лодейного поля, на берегу реки Свирь, был основан один из первых концентрационных лагерей. «По решению местных жителей мы решили установить памятный знак на высоком холме, с которого открывается вид на реку, на деревню и на бескрайние леса, ставшие последним приютом для тысяч неповинных людей…»

Из портала «Ингрия»: В Присвирье появился памятник жертвам красного террора

Десятки тысяч наших соотечественников умирали на лесоповалах Присвирья. И не было никакого памятного знака об этом народном горе. Только воспоминания людей, письма и книги выживших узников, отрывочные публикации.

Казалось бы, что тайны «Свирьлага» и память о его мучениках в новом столетии уже никому не нужны. Но вот Татьяна Бельчева из Германии написала: «У меня есть справка о реабилитации на деда, Хомухина Василия Ивановича, 1903 г.р., прож. в Днепропетровской обл., работал машинистом паровоза на руднике им. К. Либкнехта. 17.10.32 был обвинен в организации и руководстве контрреволюционной организации, осужден на 10 лет. Для отбывания наказания направлен в Свирский исправительно-трудовой лагерь НКВД, откуда 8 января 1933 года сбежал, в связи с чем был объявлен во всесоюзный розыск, но найден не был. Замерз, наверное, или застрелили, а сказали, что сбежал. Архивы Свирского лагеря сожгли, мне очень больно за своего 29-летнего деда и обидно, что даже памятника жертвам нет. Кланяйтесь от меня этим местам, пожалуйста. Моей сестре как-то приснился сон, что голос сказал: "Поминайте Василия".

Рассказывает краевед и журналист Петр Васильев: «Письмо это так взволновало нас, что мы решили действовать. Договорись с депутатом Александром Коломенским об изготовлении поминального креста, благодаря руководителю Подпорожского отделения «Справедливой России» Галине Шибайло, заказали мемориальную плиту. Коллектив «Памяти» бесплатно изготовил для нее мраморные столбики. И мы отправились в Гришино, где сейчас работает экологическое поселение».

Это место не случайно выбрано для первого памятника жертвам Свирьлага. Там с 1931 года находился штаб второго отделения свирских лагерей, расположенных возле реки Важинки, а также больница для узников. Помещали в нее практически безнадежных больных, изможденных изматывающей работой и полуголодным существованием. Вот как описывает их последние дни сын священника Александр Белинский: "...Один из лагпунктов отделения, где был лазарет для таких несчастных, можно было назвать городком живых трупов. Дизентерия, катары, язвы желудка, туберкулез и прочие спутники арестантов ежедневно уносили такое количество жертв, что в течение одного года при этом лагпункте выросло кладбище в 2 гектара, причем в одну могилу опускали по несколько трупов. Учет похороненных был поставлен плохо, так что иногда родственники долго разыскивали своего кормильца среди живых и, не обнаружив его, уезжали с русской надеждой на «авось». На мертвом поле, богатом бугорками, не было никаких могильных знаков. Прохожий не прочтет знакомого имени, не вспомнит добрым словом труженика, жертву садизма, выброшенного, как какая-то падаль...».

Хоронили умерших и расстрелянных всюду. По воспоминаниям старожилов, немало захоронений было вдоль притока Важинки – речки Мужалы. Останки жертв были случайно обнаружены во время дорожных работ чуть выше деревни Гришино.

«По решению местных жителей мы решили установить памятный знак на высоком холме, с которого открывается вид на реку, на деревню и на бескрайние леса, ставшие последним приютом для тысяч неповинных людей, - продолжает Петр Васильев. - Мужчины, женщины и дети из экопоселения «Гришино» помогали нам в этом деле. Вырубили кустарник. Несли камни, чтобы укрепить столбики памяти, положили у подножия цветы. Хотят сделать ступени и мостик, чтобы подниматься к памятному знаку было удобно. Появилась идея увековечивать фамилии узников, как это делается на Левашовском мемориальном кладбище. Речей здесь не было. Мы все просто помолчали, размышляя о лежащих в Присвирье репрессированных. На следующей неделе возле плиты будет установлен трехметровый крест. Он будет заметен с дороги, поэтому каждый сможет легко найти его и поклониться всем жертвам Свирьлага и репрессий тридцатых годов».

В 1931 году, неподалеку от Лодейного поля, на берегу реки Свирь, основывается один из первых концентрационных лагерей – он назывался Свирьлаг. На 10000 жителей Лодейного Поля приходилось от 30 до 48 тысяч узников в разные годы. СвирьЛАГу не посвящено ни одной научной монографии, о нём не упоминают учебники. Но об этом лагере помнят люди – потомки тех, кто видел, как создавался и как закрывался СвирьЛАГ. Казалось бы, эта тема много десятилетий была под запретом, страх должен был закрыть рты, но расспросы местных жителей показывают, что устная память о СвирьЛАГе жива.

Есть упоминания о СвирьЛАГе и в православных путеводителях, составленных для паломников.

Православное Присвирье. О Лодейнопольском благочинии и его центре (Сост. Ольга Олюшина). // Акафист Преподобному Антонию Дымскому. Издание Леушинского подворья, Санкт-Петербург, 2004, 32 с..

«В тридцатых годах в XX века в Лодейном Поле был размещен исправительно-трудовой лагерь «СвирьЛАГ», просуществовавший около шести лет. В «СвирьЛАГе» находилось около 70 тысяч заключенных. Это был один из самых страшных концентрационных лагерей ГУЛАГа, где заключенные ходили полуголыми, а нормы снабжения были урезаны до пределов клинического голодания всего состава лагеря. В таких условиях пришлось отбывать свое заключение в разные годы многим исповедникам веры со всего пространства страны. К сожалению, архив «СвирьЛАГа» был уничтожен, что затрудняет назвать имена многих из духовенства, отбывавших ссылку в Лодейном Поле. Но уже сегодня мы знаем, что среди них были будущие святые: священномученики архиепископ Августин (Беляев) и архиепископ Феодор Волоколамский, новомученица княжна Кира Ивановна Оболенская. Это первые известные прославленные святые, ходившие по Свирской земле со времени прп. Александра Свирского и его учеников. Находились в заключении в Лодейном Поле и сын московского старца Алексея Мечева священник Сергей Мечев, монахиня Вероника, духовное чадо епископа Мануила (Лемешевского) и старца Серафима Вырицкого, величайший русский философ Алексей Федорович Лосев (как теперь выяснилось, бывший в тайном монашеском постриге). Воистину, можно сказать, что земля лодейнопольская полита потом и кровью мучеников».

Ярких, заметных людей в СвирьЛАГе сидело немало. Память о них составит славу Лодейного Поля. Их имена привлекут сюда путешественников, интересующихся собственной историей.

Это, например, Андрей Снесарев, востоковед и боевой генерал 1-ой мировой войны. С 1919 г. Начальник Академии Главного штаба Красной Армии. Арестован в 1930 году.

Историк Лев Лурье сообщает, что сохранились свидетельства: дневники и письма Лосева и Снесарева, охранявших в Свирьлаге одну и ту же лесную биржу. Они совсем по-разному оценивают происходящее. В этих документах они ведут заочный спор (видимо, это продолжение очного спора) о том, что происходит на их участке – лесной бирже. Генерал Снесарев упрекает товарищей за то, что они «ленивы и совершенно не тренированы», пишет, «что из интеллигенции только дурак не совьет веревок». Он осуждал Лосева за то, что тот халтурит. А Лосев считал, что ошибки в стране случаются из-за таких дураков-солдафонов, как Снесарев.

Оба они при этом совершенно не понимали, что же действительно происходит в стране. Лосев писал жене: «Не уподобляйся многим, охваченным отчаянием и неверием в благожелательные намерения правительства. Помни, что твой муж – видный писатель и что он не может в течение 10 лет быть дровяным сторожем».

Исключением из правил являлся Борис Солоневич, который знал, за что и почему он находится в лагере, и знал, что ему делать. Он был физкультурным врачом. Еще в 1926 году его отправляют на Соловки, а затем в ссылку. Дважды он пытается бежать из СССР. Его снова арестовывают. В СвирьЛАГе Солоневич – начальник санчасти. 28 июля 1934 года он в очередной раз бежал. Месяц он пробирался через тайгу к финской границе (это примерно 100-150 км. Но пройти пришлось 300). С собой у него был самодельный компас (стрелка на иголке) и небольшой запас накопленного продовольствия: сухари и сало – в докторском саквояже. Солоневич записал: «Если не будет роковых случайностей, успех зависит от моей воли, сил и опытности. Мосты к отступлению уже сожжены. Сзади меня ждала пуля, а впереди (если повезет) - свобода».

Воспоминания Ивана Солоневича – главное и страшное свидетельство о жизни в СвирьЛАГе. По этим материалам можно представить себе, как выглядел СвирьЛАГ.

В 1935 году проходит комплексная проверка СвирьЛАГа. 43% заключенных оказываются не способными к лесозаготовительным работам. Фактически комиссия установила, что дальнейшее существование СвирьЛАГа нерационально. Таким образом, в 1937 году, когда большинство лагерей только открывалось, СвирьЛАГ был закрыт.

Затем во время войны финны здесь организовали лагерь для советских военнопленных, а в 1945 году здесь был уже лагерь для пленных немцев.

А затем на северо-востоке Ленинградской области появились уже новые лагеря. Заключенные этих новых лагерей совместно с вольнонаемными (вербованными, как тогда говорили) восстанавливали взорванные гидроэлектростанции.

Папины письма. Из лагерей — детям (+Фото)

Анна Гальперина 
Опубликовано на сайте Православие и Мир 16 мая 2013 года

В Москве проходит выставка «Папины письма», основанная на письмах из сталинских лагерей репрессированных родителей своим детям.

Заключенный Соловецкого лагеря особого назначения профессор Алексей Феодосьевич Вангенгейм, организатор и первый руководитель единой гидрометеорологической службы СССР, письма к дочери превращал и в гербарий, растущих на острове растений, и в учебник арифметики.

Заключенный Дмитлага профессор Гавриил Осипович Гордон, ученый секретарь Института научной педагогики, прислал своим детям две тетрадки – своего рода трактат по всемирной истории и философии.

Заключенный Сиблага Владимир Владимирович Левитский, председатель филателистического общества в Курске, сочинял для сына этнографические очерки, сопровождая письма рисованными марками.

Все они надеялись на встречу с детьми. Надежды не сбылись – никто из них из лагерей не вернулся.

Куратор выставки «Папины письма» Ирина Островская провела экскурсию для корреспондента Правмира, рассказала о выставке, о самых интересных экспонатах и самых необычных письмах. И конечно, о тех, кто их писал.

Записная книжка Любченко Н.П. со сказками и стихами для сына

На выставке «Папины письма» собраны и представлены сохранившиеся письма из лагерей. Письма, которые отцы посылали своим детям. Такие письма далеко не всегда удавалось сохранить, далеко не от всех удавалось получить. Мы не искали тех людей, которые обязательно должны были быть расстреляны или умерли. Мы собирали материалы тех пап, которые что-либо писали детям, а когда мы их выложили, получилось, что почти все они были расстреляны.

У нас не стоит задача показать какие-то страшилки. Мы хотим показать жизнь. Мы хотим показать, какими они были людьми. А дальше люди уже сами могут домысливать, почему, за что, для чего надо было их уничтожать, и какую бы действительно пользу они могли принести, если бы они остались живы.

75 лет назад в работе НКВД БССР «обнаружили» ошибки

Иван Григорьев, interfax.by
Опубликовано на сайте Информационного агентства "Интерфакс-Запад" 10.05.13

Пик репрессий в Беларуси пришелся на кровавый 1937 год. Аресты невинных, осиротевшие дети, сломанные судьбы и вечный, неодолимый страх. В затхлой атмосфере безысходности глотком свежего воздуха стала негромкая критика в адрес всесильного НКВД, которая, как установил корреспондент портала www.interfax.by, впервые прозвучала открыто 75 лет назад, 10 мая 1938 года, с трибуны Всебелорусского совещания работников прокуратуры.

«Расстрельные» лимиты

Главным белорусским палачом был руководитель республиканского НКВД Борис Берман. В Минск этот 35-летний выходец из еврейской купеческой семьи прибыл в начале 1937 года. Он так развернулся, что даже в эпоху большого террора не мог вписаться в установленные лимиты на количество репрессированных и все время просил их увеличить. Старательному палачу не раз шли на встречу. Так, постановлением от 31 января 1938 года Беларуси был установлен дополнительный лимит в 1500 человек по «расстрельной» категории.

Только за одну ночь с 29 на 30 октября 1937 года в подвалах минской внутренней тюрьмы НКВД было убито около сотни деятелей белорусской культуры, в том числе писатели Михась Чарот, Василь Каваль, Михась Зарецкий…

За четыре месяца да своей отставки, в январе 1938 года на совещании у наркома внутренних дел СССР Ежова Борис Берман назвал общую цифру репрессированных по республике  — 60 тысяч человек.

Дьявол из преисподней

«В Минске это был сущий дьявол, вырвавшийся из преисподней», — так охарактеризовал Бермана сменивший его на посту главы республиканского НКВД Алексей Наседкин.

«По субботам, — вспоминал он, — Берман устраивал производственные совещания. Вызывали на сцену по заготовленному списку шесть человек из числа следователей — три лучших и три худших. Берман начинал так: «Вот один из лучших наших работников, Иванов Иван Николаевич. За неделю товарищ Иванов закончил сто дел, из них сорок — на высшую меру, а шестьдесят — на общий срок в тысячу лет. Поздравляю, товарищ Иванов. Спасибо! Сталин о вас знает и помнит. Вы представляетесь к награде орденом, а сейчас получите денежную премию в сумме пяти тысяч рублей! Вот деньги. Садитесь!». Вдруг в мертвом безмолвии Берман громко называл фамилию… «Вот Михайлов Александр Степанович. Смотрите на него товарищи! За неделю он закончил три дела. Ни одного расстрела, предлагаются сроки в пять и семь лет». Гробовая тишина. Берман медленно подходит к несчастному. «Вахта! Забрать его!». Следователя уводят… «Выяснено, что этот человек завербован нашими врагами, поставившими себе целью сорвать работу органов, сорвать выполнение заданий товарища Сталина».

А вот строки из показаний сотрудника НКВД БССР Быховского: «Берман и бывший начальник следственного отдела Волчек на официальных совещаниях давали установки совершенно открыто, что, если враг не сдается, надо на него воздействовать физически и сломить его... Я в числе других стал это делать. Начал применять при допросах к арестованным самые разнообразные методы издевательств... Бил их руками, сажал на стул, затем вынимал из-под них стул и они падали, клал на пол, сгибал вдвое и ставил сверху табурет, садился на него и сидел до тех пор, пока эти лица не начинали давать показания, плевал им в лицо и прочее».

В суде Быховский заявил, что у него не было выбора: «Если бы я не выполнял распоряжения Бермана, меня сделали бы польским шпионом и расстреляли».

Сделали шпионом и поставили к стенке

Спустя несколько месяцев после прокурорского совещания в Минске Борис Берман, к тому времени уже переведенный на другую работу, был арестован, а в феврале 1939-го расстрелян. Предъявленные ему обвинения были столь же нелепы, как и те, по которым он гноил людей в застенках НКВД: из заурядного садиста и палача сделали опасного немецкого шпиона.

17 ноября 1938 года Совнарком СССР и ЦК ВКП (б) приняли совместное постановление «Об арестах, прокурорском надзоре и ведении следствия». Признав этим документом «перегибы» в работе правоохранительной системы, партия и правительство санкционировали приостановку массовых репрессий.

Бутугычаг: легенда Магадана

Павел ЖДАНОВ
Опубликовано на сайте Журнала "Дальневосточный капитал" 30 апреля 2013 г.


Бутугычаг - это название одного из сталинских лагерей на территории нынешней Магаданской области. До него сравнительно нетрудно добраться, он находится примерно в трехстах километрах от Магадана и в четырнадцати - от трассы.
Это имя, сегодня ставшее нарицательным, овеянным легендами и с каждым годом все обильнее рождающимися небылицами заезжих чужестранцев и любящих жареное соотечественников. Но, видимо, такова судьба всех заметных жизненных явлений, касающихся и людей, и мест. Так что же такое Бутугычаг на самом деле?

Всего несколько лет прошло после того, как в 1932 году для освоения разведанных первыми геологическими экспедициями богатых золотых месторождений на Колыме был создан трест «Дальстрой», а уже были проложены сотни километров дорог; построены десятки поселков; открыто множество месторождений золота, олова, серебра, свинца, угля; действовал торговый порт; с акватории Нагаевской бухты круглогодично поднимались в небо самолеты; давали свет многочисленные электростанции; между населенными пунктами была проведена телефонная связь; открывались больницы, школы, клубы, детские сады…Трудно представить, какая грандиозная работа была проделана в столь короткий срок на этой неизведанной земле добровольцами и невольниками, разница в условиях жизни которых часто отличалась лишь наличием конвоя.

Оловорудное месторождение на Бутугычаге было открыто в 1936 году геологической партией Бориса ФЛЕРОВА. В тридцать седьмом здесь была организована разведка, руководил которой в будущем известный геолог и руководитель всей геологической службы Магаданской области Израиль ДРАБКИН; тогда же начались добыча оловянной руды и строительство рудника, все работы велись одновременно.

С учетом того что до месторождения дороги не существовало, все стройматериалы, продукты питания, горючее доставлялись сюда на оленях и лошадях. Людям вольнонаемным и зека было одинаково трудно, продуктов не хватало всем, а объем работ был огромен.

Чтобы было ясно, каковы были условия жизни и труда, достаточно знать, что от первого этапа, в котором было, по воспоминаниям очевидцев, человек 800, к лету 1937года, а зашли первые рабочие и геологи ранней весной этого же года, в живых осталась всего треть. До лета, когда пошли какие-то обозы с провиантом и снаряжением, ежедневный рацион составляли десяток галет и кипяток. С таким питанием, с учетом отсутствия нормального жилья, топлива и жестокого холода даже в апреле, выжить было трудно.

Поселок-лагерь Бутугычаг начал расти в устье ручья Шайтан, левого притока ручья Блуждающего. На одном из геологических планов конца тридцатых годов здесь обозначено около 40 построек. В начале пятидесятых это уже был большой поселок, растянувшийся почти на три километра. Сегодня здесь можно увидеть чуть больше десятка остовов каменных зданий из плоского природного камня грязно-желтого цвета, развалины деревянных строений внутри периметра, огороженного колючей проволокой, и кладбище вольнонаемных, находящееся в плачевном состоянии.

Строить дорогу к руднику начали в 1938 году, а к весне 1939 года уже существовал автопроезд до лагеря Вакханка, где строилась рудообогатительная фабрика, вступившая в строй в 1940 году. Именно со строительства дороги от поселка Палатка к руднику Бутугычаг началась Тенькинская трасса.

Работали все с необыкновенным напряжением. В 1938 году, когда электричество на руднике еще вообще не вырабатывалось, план был перевыполнен на примитивных обогатительных установках, за что начальник рудника Н. И. КАРПЕНКО был награжден орденом Ленина, орденами и медалями были награждены и другие работники рудника. В этот период лагерь был еще небольшой, среднесписочная численность была чуть больше двухсот человек.

В последующие годы план уже не выполнялся в таком объеме, хотя численность зека и техническая оснащенность возрастали. К 1945 году оловорудное месторождение Бутугычаг было выработано на две трети. Но рудник работал по 1954 год включительно, это было связано с новыми задачами.

Уже в 1946 году в составе рудника был создан особый участок для разведки урана, позже - внекатегорийный разведочный район, подчиненный непосредственно ГРУ «Дальстроя» (с 1947 года непосредственно МВД СССР). Тогда же началась опытная добыча руды с последующей сортировкой. В 1947 году все ресурсы Бутугычага были направлены на выполнение специальных работ по добыче урана.

 В 1951 году в устье ручья Коцуган (в переводе с Якутского «черт») начали строить гидрометаллургический завод, способный переработать 100 тонн урановой руды в сутки. Рядом, в левых притоках ручья Блуждающего, на ручьях Бесе, Черте, верховье Коцугана, были горные выработки. Руда из штолен сначала шла в дробилку, дальше попадала в чаны с кислотой, потом пульпу насосами подавали дальше. После отделения и сушки концентрат укладывали в мешки. 5 мешков укладывались в бочку, бочку заваривали, отправляли на склад, где упаковывали в деревянные ящики. После грузили в автомобили и отправляли на аэродром, с которого самолетами специальной авиаэскадрильи, которой командовал бывший командир 1-й перегоночной авиадивизии МАЗУРУК, отправляли на «материк».

Если в лагере было довольно много женщин, в том числе и каторжанок, то на обогатительном заводе, сохранившемся и сегодня, работали только мужчины. Им выдавалось дополнительное питание: мясные консервы, сыр, масло. Тем, кто работал в штольнях, дополнительного питания не полагалось.

Но содержание урана в руде, к сожалению, было низким, а в 1953 году подтвердилась и отрицательная оценка ряда рудных жил, поэтому производство на Бутугычаге начали сворачивать, а с переменами, которые начались в стране после смерти Сталина и преобразованиями в системе «Дальстроя», добыча урана и олова здесь вскоре была прекращена, металлургический завод и фабрики были законсервированы и впоследствии заброшены.

Писатель и бывший зека Бутугычага Анатолий ЖИГУЛИН в книге «Черные камни» вспоминает, что здесь в начале пятидесятых работало несколько десятков тысяч человек, в действительности реальная численность каторжан и зека общего контингента даже в пиковые годы была в пределах семи тысяч человек.

Но, как бы то ни было, масштабы работ, проводившихся здесь, поражают человека, впервые попавшего сюда. В районе добычи урана сохранилось несколько штолен с многочисленными отвалами пустой породы, на верху, где добывалось олово, сохранились огромные, в несколько этажей, выработки в скальной породе, многочисленные геологические траншеи, остатки рудоспусков и железных дорог, огороженные каменными снегозащитными стенами, различные подъемные механизмы, электродвигатели. С высоты можно разглядеть и обилие остовов зданий, находясь вблизи которые можно и не заметить.

На горе, ныне носящей имя геолога-первоткрывателя Флерова, хорошо видны развалины построек лагеря «Сопка», дошедшие до наших дней. Кроме зоны в лагере были и жилые домики для вольных, где можно найти самодельные сварные кровати, домашнюю утварь, детские качели. В целом лагерь «Сопка» - это три небольшие улицы-галереи (центральная - лагерь), идущие параллельно склону одна над другой и все разделенные рядами колючей проволоки. В зоне и сегодня в полузавалившемся здании можно увидеть тесные нары, окна со стеклянными банками вместо стекол.

Между всеми лагерными зонами от Нижнего до Верхнего Бутугычага находились жилые дома для вольнонаемного населения, казармы для охраны, административные и производственные постройки рудника, завод, школа, клуб, магазин, почта, столовая и пр.

Так уж сложилось, но из тысяч лагерей, лагпунктов, лагерных командировок, которые усеивали осваиваемый край до середины пятидесятых годов, колымский лагерь Бутугычаг превратился в самый известный и, пожалуй, самый посещаемый. За последние два десятка лет про него снимали телефильмы, писали статьи и книги французы, американцы, швейцарцы, поляки, голландцы, немцы... Каждый год в этом разбросанном на просторной территории и все более превращающемся в руины лагере бывает до двух десятков экспедиций, к сожалению, в основном иностранных. Видимо, за рубежом интерес к этой странице нашей истории много выше, чем у соотечественников. Но, как бы то ни было, Бутугычаг - это необыкновенно интересное место и для тех, кого интересует тема Гулага, и для тех, кто занимается геологией, историей, литературой, и для просто путешественников.