вторник, 19 апреля 2011 г.

Томск: "Это самый реальный музей..."



Томский музей Следственная тюрьма НКВДЭкскурсии в вечность проходят ежедневно с 14 до 18, кроме субботы и воскресенья. Это расписание работы музея "Следственная тюрьма ОГПУ — НКВД". Он расположен в центре Томска, прямо напротив мэрии. Томск — город не только шести университетов, но и четырех ИТК...



Во время акции «Ночь в музее» в «Следственной тюрьме» посидели пять тысяч посетителей.
Вечность — в данном случае не метафора, а конечный пункт следования тех, за кем закрывались двери этого здания в 20–40-е годы прошлого века. Тогда тюрьма была просто тюрьмой. Идея превратить ее в учреждение культуры впервые пришла в голову членам общества «Мемориал» еще в конце 80-х.
Власти не возражали. Разрешили при Горбачеве, открыли при Ельцине. Сегодня это Музей истории политических репрессий, где история советского периода осмысляется как история подавления и уничтожения прав человека, как история тоталитаризма.
Хранитель
Дверь на себя — и ты в настоящих застенках. Кирпичная кладка в полтора метра отсекает от света, шума и обывательской безмятежности. Строители XIX века не думали, что теплоизоляция станет изоляцией от внешнего мира, от жизни.

Крутая лестница спускается в подвал, по стенам — плакаты 30-х годов. Работница в красной косынке предупреждает: «Не болтай!». Пролетарий с мечом в руках не менее категоричен: «Бдительность — наше оружие».
Обстановка в музее напоминает популярные компьютерные игры-реконструкции, в которых предлагается взглянуть на исторические события глазами их участника. Посетителей встречает дежурный в форме сотрудника НКВД. Это муляж. Но от неожиданности вздрагиваешь. К реальности возвращает следующий встречающий, уже настоящий, — директор музея Василий Ханевич.

Директор музея Василий Ханевич
Он рассказывает, что лестницу обнаружили два года назад, когда ремонтировали здание. Рядом валялась дверь, которая вела в подземный ход, соединявший следственную тюрьму с основным зданием ОГПУ (теперь в нем музыкальная и художественная школы). Когда строители перестилали полы на втором этаже, нашли стреляные гильзы. Да и сам ход, о котором слышали давно, обнаружили во время тех же ремонтных работ.
Гильзы теперь — экспонаты, а дверь с окошечком-глазком служит щитом для плакатов и объявлений. Подземный ход замурован, но есть намерение его расчистить и сделать там выставочную галерею. Сейчас вход в него обозначен скульптурой: из плиты выступает спина, уходящего в вечность.
— Музейным работником я стал, когда начал заниматься историей своей семьи, захотел узнать о судьбах своих дедов и прадедов, — рассказывает Ханевич. — У них польские корни, в Сибирь приехали еще во время реформы Столыпина из Белоруссии. А в 1938 году их забрали, никто из родственников ничего не знал об их дальнейшей судьбе.
Прадед мой и дед — из крестьян. Прадед умер в лагере до вынесения приговора. Деда взяли по обвинению в антисоветском заговоре, приписали к мифической организации и расстреляли. Вся вина его заключалась в том, что он был поляк. Отца арестовали в 1949-м за бутылку керосина. Ему 18 было, работал трактористом. Хотел выручить соседа — получил семь лет заключения за расхищение социалистической собственности.
На счету Ханевича несколько книг (в том числе и о его предках из села Белосток), десятки статей. Он записал сотни рассказов бывших зэков и ссыльных. В базе данных, которая насчитывает более 200 тыс. фамилий репрессированных, есть место и для его родословной.

Томский музей Следственная тюрьма НКВД
Первым почетным посетителем, которого он сопровождал по этим подвалам, был Александр Солженицын. Томск оказался на пути его возвращения из эмиграции в 1994 году.
— Тогда мы успели оборудовать лишь одну камеру: поставили нары, навесили настоящие тюремные двери, обитые жестью с обеих сторон. Но писатель тогда сказал, что сами эти стены несут информацию...
Гости
Через пять минут по той же лестнице спускаются девятиклассники одной из томских школ. Вместе с классным руководителем они впервые пришли в такой музей. По истории они сейчас проходят 1930-е — индустриализацию, коллективизацию. ОБольшом Терроре что-то слышали, некоторые читали, но аббревиатуру ОГПУ — НКВД расшифровать не могут.
Мы усаживаемся на деревянные лавки возле замурованного подземного хода. Ханевич излагает факты и цифры: в подвалах сидели подследственные, чья вина еще не была доказана, в каждой камере — до 20 человек, а размер камеры — как купе железнодорожного вагона. На первом и втором этажах — кабинеты следователей. На допросы водили ночью. Каждый следователь за ночь должен был оформить 10–12 дел.

Томский музей Следственная тюрьма НКВД
Вот по этой лестнице и по этому подземному ходу и тянулся конвейер с подследственными — княгинями Урусовой и Волконской, епископом рязанским Ювеналием, дочерью Рыкова Натальей.
Из коридора пять дверей ведут в камеры. В каждой своя выставка.
За дверью номер 43 — «Большой террор». Это две бывшие камеры. Вместо каменной перегородки — стеклянная витрина. На одной стене — плакаты первой пятилетки. На другой — фотографии расстрелянных. Фотографий могло быть в несколько раз больше — через этот подвал в 1937 году прошли около 11 тысяч человек.
В стеклянной витрине вещи той поры: швейная машинка, игрушки, дамские сумочки и снова фотографии, теперь уже семейные. Все мужчины, изображенные на них, расстреляны, женщины получили лагерные сроки.

Томский музей Следственная тюрьма НКВД
Школьницы с изумлением смотрят на туфельки для годовалого ребенка. В их голове не укладывается, что и такие крохи были ЧСИРами (член семьи изменника Родины). В доказательство Ханевич предлагает им полистать секретные приказы из Кремля с автографом Сталина — расстрельные списки.
Пока они листают, я обращаюсь к паре второкурсников из ТГУ, зашедших в музей то ли погреться, то ли получить порцию безопасного адреналинового кайфа, как в музее восковых фигур. Задаю им вопрос, который, надо думать, часто звучал в этих стенах раньше: «А вы-то здесь как оказались?»
— Шли, гуляли, увидели афишу: музей «Следственная тюрьма НКВД». Удивились: тюрьма — и вдруг музей. Зашли ради прикола. А тут так интересно…
— Двери тут такие-е! В глазок заглядываешь — и жутко! — они продолжают осматриваться с живым, но как бы посторонним интересом. Останавливаются у карты ГУЛАГа, спрашивают про красные точки. Ханевич объясняет, что это лагеря.
— Вся страна в лагерях?! — хором удивляются студенты.

Томский музей Следственная тюрьма НКВД
Сидельцы
В «Кабинете следователя» Василий Ханевич устраивает игру в следователя и подследственного. Алексей, один из экскурсантов, занимает место за столом, под портретом Дзержинского. Перед ним папка, в ней — дело Ростислава Ильина, ученого-геолога, который в Нарымской ссылке изучал северные почвы и еще в начале 30-х предсказал, что в Сибири найдут залежи нефти. В деле всего четыре страницы, и каждая утверждает: Ильин — враг народа и потому приговорен к расстрелу.
— Вы знаете, кто эти люди? — Ханевич, хоть и сидит на табурете подследственного, вопросы задает сам. Указывает на три портрета напротив «следователя»: поэт Николай Клюев, профессор Густав Шпет и создатель Томского краеведческого музея Михаил Шатилов.
— Нет.
— Даже вот этого молодого человека рядом с Клюевым? Это же Есенин.
Алексей смущен. Ханевич успокаивает: следователи тоже не читали стихов, а тем более философских работ. У «активного антисоветчика» Клюева был порок сердца, и в тюрьме его разбил паралич, но от него все равно требовали подписать протокол-признание, что он является идейным вдохновителем «Союза спасения России».

Томский музей Следственная тюрьма НКВД
Шпет — приват-доцент МГУ, блестящий лингвист, знавший 19 языков, — попал в «фашисты» и сюда из-за фамилии: в то время как раз испортились отношения между Сталиным и Гитлером.
У Шатилова подкачала биография: во-первых, эсер, во-вторых, министр в колчаковском правительстве. Шпета и Клюева расстреляли в Томске, на горе Каштак, осенью 1937 года, а Шатилова — под Ленинградом 8 декабря 1937 года.
Но никакие слова все-таки не обладают той силой убеждения, которую имеют для русского человека нары. Школьники расселись на них далеко не сразу и не все. Видимо, чтобы не искушать судьбу.

Томский музей Следственная тюрьма НКВД
— Я не думала, что история станет настолько ближе и страшнее. Это самый реальный музей, — признается после «отсидки» девочка из группы.
— К нам на экскурсию приходят курсанты милицейского училища. Слушают о Клюеве и Шпете с большим вниманием. Им тоже незнакомы их биографии. «Если бы сегодня Николай Клюев жил в Томске, вы бы его задержали как бомжа, — говорю я им. — А может быть, и ногами бы… до смерти». Потому что он выходил на Каменный мост и просил подаяние...
Ханевич неспроста заостряет. Идет размывание памяти. В 1937-м томские студенты искали встреч с опальным поэтом, а нынешние студенты спрашивают: а кто такой Клюев?
Хотя еще несколько лет назад в городе стоял дом, где снимал угол «олонецкий Лонгфелло», как его называли в 1920-х, и на нем висела мемориальная доска. Доска теперь — экспонат музея, а дом снесли. Похоже, только в «Следственной тюрьме НКВД» можно найти полные сведения о томском периоде жизни поэта. Здесь ему установлен памятник работы Леонтия Усова, а если хочется подробностей, можно посмотреть фильм. В нем, в частности, звучит отрывок из письма Клюева поэту Клычкову: «Я сгорел на своей “Погорельщине”, как некогда сгорел мой прадед протопоп Аввакум на костре пустозерском…кровь моя связует две эпохи…»
Хозяева
Домашний кинотеатр, кондиционер и компьютер в филиале краеведческого музея, которым формально является «Следственная тюрьма НКВД», появились недавно. Помогли спонсоры и депутат Томского законодательного собрания Александр Уваров, а ремонт оплатил бизнесмен Игорь Скоробогатов, нынешний хозяин здания, где располагается музей.
Ханевич рассказывает, что решение не выселять музей из исторического подвала Скоробогатов принял, когда вспомнил, что и в его роду есть ссыльные и репрессированные. «У каждого бизнесмена сегодня должна быть своя тюрьма», — с юмором заметил он тогда...
Для Томска «ссылка» — важное слово и еще более важное понятие. Ссылать в эти края начали еще в XVIII веке. Всех государевых преступников — от Ганнибала и Радищева до Сталина и Свердлова — в Томске принимали как народных героев. В XIX веке это пытался осмыслить и объяснить Владимир Короленко, автор очерка «Содержащая» о пересыльной тюрьме, узником которой был он сам.
— Но город не хочет осознавать себя в этом качестве, — размышляет Василий Ханевич. — Сибирские Афины — да. Центр просвещения — да. А тема ссылки никак не исследуется.
Зато ею активно интересуются из-за рубежа или просто из других городов. К нам приезжал сын Юлия Даниэля. Недавно позвонила внучка Владимира Львова — министра Временного правительства — и попросила восстановить подробности пребывания ее деда в Томске и его смерти здесь в 1930-м году.
— У нас опять возобладала установка на героическую историю, — с горечью констатирует Борис Тренин, историк, доцент ТГУ и сопредседатель Томского общества «Мемориал». — Куда ведут школьников в Кремле? В Грановитую палату, а не в пыточную Петра Великого. Об ужасах прошлого предлагают забыть...
Слава богу, у нас достало ума и хватило сил тогда, в конце 80-х, сделать этот музей. Почему тогда власть пошла на это? Потому что хотела дистанцироваться от предшественников. В школе эти страницы истории не изучают, но мы свое дело делаем, проводим конкурсы исследовательских сочинений среди школьников. Томский музей выступает уже как координатор проекта по Западной и Восточной Сибири. Мы охватываем область и всю Сибирь, объединяя музеи Парабели, Каргаска, Александровского, Асина, Первомайского, а дальше — Енисейска, Красноярска…

Томский музей Следственная тюрьма НКВД
Фотографии: Дмитрий Волков

Комментариев нет:

Отправить комментарий